АЛЕКСАНДРОВ Александр Георгиевич, подполковник милиции в отставке, родился в г. Минске 1 января 1949 года.
В 1966 году окончил среднюю школу № 1. Работал сверловщиком на Минском автозаводе, слесарем-монтажником на авиаремонтном заводе № 407. В 1967 году поступил за заочное отделение юридического факультета БГУ. Продолжая обучаться заочно в университете, в 1969 поступил в Минскую среднюю специальную школу милиции им. М. В. Фрунзе, которую окончил в 1971 году, а университет — в 1973. Школу милиции окончил с «красным» дипломом. По окончании школы был распределен в отдел уголовного розыска УВД Мингорисполкома, где и прослужил до ухода в отставку в 1994 году. Полгода проработал в отделении по борьбе с имущественными преступлениями, затем — в отделении спецслужбы УВД по борьбе с преступлениями, совершенными иностранцами и против иностранцев. Остальные годы — в отделе по борьбе с преступлениями против жизни, здоровья, чести и достоинства личности (так называемый «убойный отдел»). Специализировался на преступлениях, сопряженных с действиями сексуального характера.
В ноябре-декабре 1986 года в составе сводного отряда нес службу в зоне полного отселения «чернобыльской зоны» (Наровлянский район Гомельской области).
После ухода в отставку в течение шести лет работал в частной юридической фирме заместителем директора и директором.
В начале 2008 года в Минской городской ветеранской организации была создана первичная организация ветеранов управления уголовного розыска, на учредительном собрании которой избран в состав Совета, секретарь, затем — заместитель председателя.
25 июня 2010 года на внеочередной конференции Минской городской организации ветеранов ОВД и ВВ избран в состав городского Совета, а 4 августа на заседании Совета избран заместителем председателя — ответственным секретарем Совета.
Опубликованные статьи Александрова А. Г. :
Рассказывать о своем коллеге и товарище просто и сложно одновременно. Просто, потому что прошли дорогами службы плечо в плечо и знаем друг друга не один год. Сложно, именно потому, что были рядом, делали одну общую работу и ничего особенного в ней, и в друг друге, не видим.
Биография Виктора Францевича Барташевича, простая, прямая, без излишних зигзагов и загогулин. Родился в поселке Черкассы Дзержинского района на Минщине в семье железнодорожного рабочего, мать — домохозяйка. Старшие брат и две сестры. 8-летняя Черкасская школа, затем СШ в д. Вязынка, ГПТУ № 9 в Минске, готовившее кадры для автозавода, слесарь механо-сборочных работ на Минском автозаводе. В мае 1969 года призвали в армию. Служил в ВДВ разведчиком (военно-учетная специальность секретная — «диверсионно-подрывная деятельность», но, учитывая сорокалетнюю давность и возраст профессионального «диверсанта», раскрытие этой тайны обороноспособность государства не подорвет). В 1971 году после демобилизации с двумя однополчанами Наркевичем и Глушаковым между делом зашли в отдел кадров УВД Мингорисполкома, где встретили инспектора Александра Лукомского, который посоветовал бывшим десантникам поступить в милицию. Все трое были зачислены в отдельный дивизион ППСМ Заводского РОВД. Через два года все трое поступили на заочное обучение в Минскую специальную среднюю школу милиции им. М. В. Фрунзе. За год до ее окончания Барташевича назначили участковым инспектором в микрорайоне Дражня. С 1976-го инспектор уголовного розыска в том же Заводском РОВД в Чижовке, где прослужил десять лет. Пришла пора получать майора, но должность не позволяла. Поэтому перешел на должность дежурного помощника начальника РОВД (что соответствует нынешнему старшему оперативному дежурному ОДС), где прослужил около двух лет. Но душа просила сыскной работы и, с согласия руководства РОВД и УВД, начальник «убойного» отдела УУР УВД Николай Иванович Лопатик переманил опытного сыщика к себе, где Виктор Францевич и закончил свою милицейскую карьеру в должности старшего оперуполномоченного по особо важным делам и звании подполковника.
Главная задача сыщиков из «убойного» отдела было не раскрыть преступление лично, а, используя свои знания, опыт и вышестоящую иерархическую ступень, помочь местным коллегам его раскрыть. Где-то подсказать, что-то организовать выходящее за компетенцию районного уголовного розыска, кого-то подключить за рамками этого подразделения. Ну, и естественно, «почуяв след», идти по нему первым. Барташевич как раз из таких. Как «пахать», так в первых рядах. Как награда, так сразу «в кусты»: «А что я? Я ничего. Ничего особенного. Все работали». А как сам работал — может показать рядовой случай в начале 90-х годов. В Первомайский РОВД поступило сообщение от местного жителя о том, что два дня как пропал сын, но он подозревает убийство, т.к. от дома на расстоянии более километра видна дорожка капель крови. Когда Виктор Францевич приехал в частный дом, где проживал пропавший, осмотр уже закончился, ничего интересного для дела не нашли. Прошли по кровавой дорожке к кольцевой дороге, но тоже безрезультатно. Приехал в РОВД. Местные розыскники в это время не дремали — задержали одного из предполагаемых подозреваемых, друга пропавшего парня. Основанием было то, что при отработке круга знакомых пропавшего вышли на одного из них, при посещении которого в квартире заметили следы крови. Провели осмотр, изъяли обнаруженные следы, но ждать заключения экспертов, для сыщиков непозволительная роскошь. Надо работать «по горячим следам». Ни первоначальные беседы, ни последующие официальные допросы никакого результата не дали. Парень, хотя и несколько подшофе, но вполне адекватный, стоял на своем — ничего не слышал, ничего не знаю, вообще не понимаю, о чем вы говорите. Глубокая ночь. Дальнейшие допросы проводить не позволяет закон, да и бесполезно. Но беседа — не допрос. Почему и нет? Барташевич, просит привести к нему задержанного и с порога с улыбкой заявляет ему: «Ну вот. Наконец нашли и привезли твою жену. Все стало на свои места. Стоит ли и дальше строить из себя обиженного?». Одной этой фразы было достаточно. Парень сник и без всяких околичностей рассказал, как и что произошло. Банальная история. Пили, поссорились, подрались. Два друга связали третьего. Вызвали знакомого таксиста, отвезли на берег водоема в Московском районе. Убили несколькими ударами ножа, привязали огромный булыжник к ногам и бросили в воду. Потом еще два дня пьянствовали, обсуждали произошедшее. Жена действительно смогла дополнить общую картину некоторыми хоть и незначительными, но «убийственными» деталями. Но это было позже, утром, когда ее нашли, тогда и второй подельник был задержан, и таксист установлен. А Виктор Францевич к этому времени мирно посапывал, выполнив свою работу «важняка» и предоставив местным коллегам возможность заработать поощрения за оперативно раскрытое убийство.
Уйдя в отставку, Барташевич не сидел на лавочке. Пока позволяло здоровье, работал в охране базы «Белбакалеи». Сейчас активно работает в ветеранской организации Управления уголовного розыска ГУВД. Несмотря на «болячки», такой же шустрый, готовый по первому сигналу среагировать однозначно: «Когда? Куда? Буду».
Да, кстати. Когда в водоеме водолазы нашли труп в стоячем, как поплавок, состоянии, рядом с ним «стоял» еще один аналогичный труп. Но это уже другая история.
7 марта 1984 года в конце рабочего дня, когда я с букетом тюльпанов для жены уже собрался выходить из кабинета, раздался звонок внутреннего телефона. Звонил дежурный: «В Московском районе убийство. Опергруппа там уже работает, но, похоже, требуется твое присутствие, машина внизу».
Так, с тюльпанами, я и приехал в квартиру по ул. Голубева, где уже находились: прокурор-криминалист прокуратуры города Ивашковец, следователи той же прокуратуры Рассолько и Смирнов, эксперты-криминалисты, судебно-медицинский эксперт, районные сыщики во главе со своим начальником Лошковым. Ивашковец предлагает мне самому осмотреться и высказать свое мнение. Не обращая внимания на присутствующих, начинаю осматриваться.
Квартира стандартная однокомнатная. Обстановка тоже стандартная и небогатая — сервант, диван, гардеробный шкаф, посередине журнальный столик и две кухонные табуретки. На столике, опять же стандартный, натюрморт — бутылка с остатками мутноватой жидкости, два граненых стакана, кусок сала на разделочной дощечке, пару луковиц, куски подсохшего хлеба, кухонный нож. На разложенном диване лицом вверх лежит труп обнаженного мужчины. Рот приоткрыт. На шее слабо заметна, но все же видна, страгуляционная борозда и еще пару чуть видимых овальных пятен. Здесь же лежит кусок бельевой веревки со скользящей петлей на одном из концов. На полу возле тахты лежит небольшое махровое полотенце. Спрашиваю:
— Здесь все сфотографировали? Осмотр закончен? Трогать можно? Ивашковец:
— Мы уже два часа здесь. Все сфотографировано и запротоколировано, все обнаруженные следы изъяты. Можешь трогать.
Двумя пальцами поднимаю полотенце, осматриваю, принюхиваюсь и негромко, сам себе заявляю: «Сперма». Раздается дружный хохот и возгласы: «Вот, что значит специалист!», «Ну, дает!», «Шерлок Холмс!», «Может, и фамилию сразу назовешь?» Увлекшись осмотром и анализом увиденного, я не заметил, что все присутствующие с интересом наблюдают за моими передвижениями и манипуляциями.
— Хватит! Судя по обстановке, предварительная картина более-менее ясна. Две особи мужского пола где-то встретились, встречу отметили, как принято, а после принятого занялись любовью, в процессе которой один задушил другого. Любовь, конечно, гомосексуальная. Вопрос — знакомы между собой или встреча случайная? Оба гомосексуалисты или один из них «натурал»? От ответов на них зависит дальнейшее развитие версий. Если оба гомосексуалисты — причина конфликта может быть страсть, ревность, элементарная ссора, а люди нетрадиционной ориентации — открытые, общительные, болтливые, с нежной, «женской», психикой и в себе такие «страсти-мордасти» держать не смогут. Через некоторое время я буду много чего знать. А вот если убийца случайный «натурал», мотив практически один — неприятие домоганий хозяина, вспышка оскорбленного гнева и это может быть кто угодно. Искать придется долго и в разной среде. По обстановке видно, что убитый жил один. Но есть родственники, друзья, коллеги, которые бывали в квартире и могут помочь установить, не пропало ли что-либо, это тоже даст толчок для определения версий.
Мой монолог выслушан был уже без смеха, а Ивашковец заявил: «Вот тебе, как «сексуальному спецу», и карты в руки».
Восьмое марта вместо праздничного стола я отмечал за столом замначальника Московского РОВД, кабинет которого отдали мне в «аренду» на время его отпуска. Погибший Кондратьев, научный сотрудник одного из столичных НИИ, проживал один, родственников в Минске не имел. Из-за праздничных и выходных дней некоторое время ушло на то, чтобы установить и допросить родственников, сослуживцев, тех, кто бывал в квартире, чтобы собрать сведения о погибшем и пропавших из квартиры вещах. Кондратьев был хороший специалист, по характеру спокойный, не конфликтный, но несколько нелюдимый, в пристрастии к спиртному не замечался. Из коллег его квартиру посещали всего два человека и то — по делу. Далеко за 30, а он не только не был женат, но и не проявлял никакого интереса к женскому полу, хотя среди сослуживиц были и имевшие на него виды.
Дело в свое производство принял следователь по особо важным делам прокуратуры города Расолько Александр Федорович.
Из квартиры пропало: магнитофон «Романтик-3», видеокамера «Кварц-3», диаскоп, чемодан с характерным рисунком — покрытый серым дерматином с черными несимметричными штрихами. Кассеты к диаскопу с порнографическими слайдами, пару альбомов с аналогичными сюжетами и 250 рублей в целлофановом пакете на серванте, обнаруженные во время осмотра, говорили о спешке убийцы. С места преступления было изъято несколько отпечатков пальцев, принадлежавших неустановленному лицу.
Неожиданностью стало то, что зимние ботинки, стоявшие в прихожей, по показаниям свидетелей оказались не хозяина, хотя размер, цвет и модель были идентичны. Прежде, чем направить ботинки на различные экспертизы (физическую, физико-техническую, химическую и т. д.), мы все долго сами рассматривали их и строили разные предположения. Поношенные, похоже, рабочие, с подошвой, несколько разъеденной какими-то активными веществами — бензин, моторное масло, охлаждающая жидкость, на ней следы битума или жидкого асфальта и вкрапления мелкой металлической стружки. Конечно, они не могли принадлежать научному работнику. Я предположил, что хозяин этих ботинок — водитель грузовика или автослесарь. Заключения экспертов подтвердили мои предположения, а после задержания (через год восемь месяцев и десять дней) подозреваемого, выяснилось, что незадолго до убийства он работал водителем-испытателем Минского автозавода.
В те времена количество убийств в Минске было несравнимо меньше по сравнению нынешним и каждое бралось на контроль руководством УВД, министерства, а то и республики. Помню совещание при Генеральном прокуроре республики (тогда еще БССР) Макарове, проходившее уже где-то осенью того же года. За длинным столом по одну его сторону сидят: замначальника УВД Пилипенко Б. З. , начальник УУР УВД Свиридов В. М. и другие мои начальники поменьше рангом, там же зампрокурора и замначальника следственного управления прокуратуры города Борис Легчин, по другую сторону первый заместитель министра внутренних дел республики полковник внутренней службы Егоров А. Д. и я. Ввиду отсутствия Александра Рассолько (был в командировке) я докладывал и материалы уголовного дела, которое знал как свое собственное, и проводимую оперативно-розыскную работу по своему уголовно-розыскному делу. Слушали внимательно, никто не перебивал, не задавал вопросов. Когда я закончил, Егоров говорит:
— Чувствуется, что вы хорошо знаете предмет нашего совещания. Судя по докладу, проделана большая и качественная работа. По-видимому, пора уже сужать круг подозреваемых.
Вообще-то министра и его заместителей принято называть по должности, а не по званию, но меня задело столь безаппеляционное заявление человека, не владеющего деталями данного дела. И я довольно резко отвечаю:
— Извините, товарищ полковник, но, и по криминалистической науке, и по логике, и по обычной практике сужать круг подозреваемых можно только в том случае, когда есть основания полагать, что преступник находится внутри этого круга. Если на данном этапе реально подозреваемого у нас просто нет, круг надо расширять, пока не убедимся, что подозреваемый внутри. Тогда и сужать можно.
Мертвая тишина. Все смотрят на Егорова и ждут его реакции. А он внимательно смотрит на меня, обводит взглядом присутствующих и спокойно говорит: «Я думаю, и следователь и товарищ Александров сами знают, что надо делать и в совещании не вижу смысла». На этом наше совещание закончилось, так и не начавшись. В ожидании лифта спрашиваю у Свиридова: «Ну как? Отбились? Замечания будут?». Владимир Михайлович улыбается: «Вообще-то нормально. Только с первым заместителем министра так не разговаривают». Больше нас по этому делу никто не дергал, а потом, за текучкой и другими делами и вовсе забыли. Только мы с Рассолько продолжали «ковырять» это дело ежедневно, каждый по своей линии. Да эксперты-криминалисты ЭКО УВД Татьяна Платущихина и Нина Федорович сверяли все вновь поступающие дактилокарты с имеющимися отпечатками, естественно, сначала проверив по выведенной формуле уже имеющиеся. Всего в процессе следствия по этому делу было проверено свыше двенадцати тысяч дактилокарт.
В октябре 1985 года меня (в числе других сыщиков из Минска, Минской области и Гродно) командировали в Витебск для оказания помощи в раскрытии серии убийств, сопряженных с изнасилованием. (О сексуальном маньяке Михасевиче писалось и говорилось много. Надеюсь в одной из следующих публикаций я расскажу о личном скромном вкладе в раскрытии этих громких преступлений — что знаю, видел, слышал, в чем принимал участие).
Выйдя на работу после командировки, я узнал, что у старшего оперуполномоченного уголовного розыска Дьячкова из Ленинского РОВД имеется какая-то информация о ботинках. Когда об этом он доложил в УУР УВД, ему посоветовали дождаться моего возвращения, так как с момента преступления прошло чуть ни два года, спешить было некуда, а детали прошлогоднего преступления уже никто не помнил. Я встретился с Дьячковым. Информация оказалась весьма значительная. В один частный дом-притон, где собирались теплая компания ранее судимых, и не просто ранее, а судя по их нынешнему поведению и времяпрепровождению, кандидаты на очередную посадку, также ранее судимый Слава Антипов принес чемодан с диапроектором, магнитофоном и кинокамерой. В диапроекторе было несколько слайдов порнографического содержания. Рассказал, что его пригласил к себе домой мужик, который оказался «гомиком», после застолья стал приставать, а Слава его «замочил» и прихватил кое какие вещи, но впопыхах перепутал ботинки. Термин «замочил» собутыльниками был воспринят как гипербола. Мало ли чего наговоришь по пьяни. Но, встретившись с информатором, я убедился, что речь идет именно о «нашем» преступлении. Описание чемодана и вещей, принесенных Славой для реализации в притон, полностью совпадало с похищенными из квартиры убитого. Информатор сообщил так же фамилию и имя уже подозреваемого, а также приблизительное место жительства — одно из общежитий в районе тракторного завода.
В результате нехитрой оперативной комбинации получили его отпечатки пальцев. (Под предлогом совершенной мелкой кражи в общежитии, участковый инспектор взял образцы отпечатков пальцев у нескольких жильцов, в том числе у Славы, что никаких подозрений у последнего не вызвало). Через час дактилокарту привезли мне. Отдавать в райотдел полученную информацию после стольких месяцев работы, конечно же, не хотелось и мы — замначальника отдела Рыжковский, я и старший опер Жилинский, с которым мы сидели в одном кабинете, и который был в курсе данного дела — пошли к заместителю начальника УВД по оперативной работе Пилипенко Борису Захаровичу. Я доложил обстоятельства дела и попросил санкцию на дальнейшие действия. Борис Захарович вызвал старшего эксперта-криминалиста Платущихину и попросил прямо сейчас же сверить добытые нами отпечатки с отпечатками пальцев, изъятыми на квартире убитого, и сразу доложить результат: «А мы подождем». Сидим, ждем и вдруг я предлагаю: «Хотите, расскажу, как было совершено преступление?». «Давай, рассказывай. Все равно ждать придется».
Я начинаю рассказывать свою версию произошедшего.
— Познакомился научный сотрудник со Славой возле общественного туалета на Центральном автовокзале. Пригласил к себе домой. Уже подвыпившему Славе импонировало, что интеллигентный мужчина заинтересовался его весьма скромной особой. Убранство стола тоже соответствовало его непритязательным вкусам и привычкам (самогонка, сало, лук, хлеб — что еще надо?). Захмелевшему Вячеславу хозяин предложил остаться ночевать, а так как диван был один, то легли вместе. Ночью, когда хозяин стал домогаться любви, гость с пьяни и спросонья не сразу понял, в чем дело, а когда дошло, возмутился и в ярости задушил его. Осознав случившееся, попытался инсценировать самоповешание, срезав в ванной бельевую веревку и сделав на ней петлю. Но некуда было подвесить, да и не смог поднять мертвое тело. Тогда решив инсценировать убийство с целью ограбления, наспех прихватил первое, что попалось под руки, сложил в чемодан и убежал из квартиры, перепутав впопыхах ботинки. Промах обнаружил уже на улице, но возвращаться в квартиру с трупом было страшно. Остановил такси, купил у водителя бутылку водки, здесь же ее выпил. Заехав на железнодорожный вокзал, оставил краденое в автоматической камере хранения, и отправился домой. Через пару дней вещи из камеры хранения забрал и привез в уже известный нам притон, распродал и раздарил среди своих собутыльников. Придется их устанавливать и собирать похищенное «по кусочкам». «Такая история приключилась с нашим ученым потерпевшим и его «другом» Славой — естественно, вкратце и по моему предположению», — завершил я свое повествование.
Пилипенко задумчиво приподнял брови, слегка покачал головой: «Хорошая сказка. Вопрос — насколько она соответствует действительности?».
Как раз в это время заходит Платущихина и с порога заявляет: «Его пальцы. Стопроцентное совпадение». Пилипенко поворачивается к нам и говорит: «На задержание поедут Рыжковский и Жилинский. Александрова близко к задержанному не допускать». Шок. Как? Я раскрыл, а меня не допускать? Непонимающе переглядываемся. Видя наше недоумение, Пилипенко строго повторяет: «Я сказал — Александрова близко не подпускать к подозреваемому». Почему меня отстранили от самого престижного (задержание!) этапа дальнейшей работы по этому делу, я понял позже.
Утром, несмотря на запрет, я все же поехал в Московский РОВД — не терпелось узнать результат почти двухлетней работы. Когда я вошел в кабинет, где обосновался Жилинский, он протянул мне пару листков бумаги и сказал: «Читай, и мотай отсюда, чтоб не застукали», пояснив, что Антипов догадался о причине задержания и признался в убийстве еще в машине. Прочитав повинную Славы, я не только понял, но и по достоинству оценил мудрость опытного оперативника — если не слова (а в некоторых местах и слова), то описываемые в повинной действия подозреваемого, практически полностью совпадали с той «сказкой», которую я рассказывал накануне. Борис Захарович все-таки поверил моей «сказке», правильно оценил ситуацию и отстранил меня от дальнейшей работы по делу, дабы я не входил в контакт с задержанным, и, даже нечаянно, не давил на него, тем самым не дал повод следователю, прокурору и адвокату усомнится в чистоте милицейских действий.
Главная задача уголовного розыска выполнена — подозреваемый задержан, улики собраны и представлены следствию. Но следователь по важнейшим делам (к тому моменту уже Генеральной прокуратуры) Рассолько Александр Федорович очень скрупулезный, дотошный, даже въедливый, считал, да и сейчас считает, что уголовное дело должно отражать все нюансы процесса расследования и не должно давать суду повода задавать дополнительные вопросы по доказыванию вины подследственного, а затем подсудимого. Поэтому дело мы шлифовали вместе и дальше, до конца расследования.
Далее следовало поощрение, о котором я узнал из короткой заметки «Их поощрил министр» на страницах газеты «На страже Октября» от 16 ноября 1986 года, где было сказано, что «за активную целенаправленную работу и высокое профессиональное мастерство при раскрытии убийства министр внутренних дел БССР генерал-лейтенант внутренней службы В. Пискарев поощрил сотрудников уголовного розыска УВД Мингорисполкома А. Александрова и И. Жилинского, старшего эксперта Московского РОВД В. Авсянникова (сейчас — начальник ГЭКЦ МВД Республики Беларусь — А. А. ), старшего эксперта ЭКО УВД Т. Платущихину и инспектора этого же отдела Н. Федорович». А саму награду — карманные часы (простые, не золотые), я получил в последних числах ноября во время инструктажа на общем собрании Минского сводного отряда, направлявшегося в Чернобыльскую зону.
Я — послевоенный. Мне 61. Казалось бы, к Великой Отечественной войне прямого и непосредственного отношения не имею. Но в мире все относительно. Мой отец — Александров Георгий Петрович — воевал под Сталинградом, а затем и с Японией, мой тесть — Будрик Владимир Константинович — освобождал Варшаву и брал Берлин, мой родной дядя — Кишеня Антон Адамович — был в партизанах, а затем форсировал Вислу, освобождал Варшаву и Прагу, муж моей родной тети — Козлов Владимир Васильевич — брал Кенигсберг и Берлин, родная тетя — Нарушевич Мария Петровна — с двумя маленькими детьми была в партизанах, ее муж Александр Иосифович — партизанский ветврач и подрывник. Это только мои ближайшие родственники. Как считать — имею я отношение к войне или нет?
Война — пожалуй, самое страшное и несправедливое явление. Порой герои оставались неизвестными, а трусы и подлецы получали награды. На войне все бывает. Не во всех ситуациях можно было разобраться сразу. Некогда разбираться, воевать надо.
Это было в августе 1943-го под Белгородом. Накануне очередного наступления усиленному взводу автоматчиков под командованием 20-летнего младшего лейтенанта Александрова приказано в качестве разведки боем взять небольшую высотку, чтобы в момент наступления поддержать фланговым огнем наступающих. Внезапность, везение. Короткий ожесточенный бой и высота взята. Надо доложить о выполнении задания, чтобы во время самого наступления и огневой подготовки свои же не накрыли. Александров посылает одного связного, второго, третьего. Ни один из них цели не достигает. Всех убивают прямо на глазах. Что делать? Оставлять взвод без командира запрещают все уставы. Но и посылать ребят на верную смерть не позволяет совесть. И командир решается. Оставив за себя старшего сержанта, пополз сам. Повезло, пронесло. Ввалился в штабной блиндаж весь грязный, в разорванном, в нескольких местах простреленном обмундировании. Доложить не успел. «Где взвод?» «На высоте». «А ты почему здесь? Бросил? Дезертир? Утром расстрелять!» Обезоружили, скрутили руки колючей проволокой и бросили в какой-то, чудом оставшийся целым, сарай. А утром, после артподготовки, когда пехота пошла в наступление, высотка дружно поддержала огнем атаку и все выяснилось. А если бы наступление началось не утром? Приказ о награждении орденом Красной Звезды за взятие этой же высоты был подписан только 3 октября 1943 года, а получил его аж в марте 1954-го, т.к. 28 августа 1943-го, т. е. на следующий день после взятия высоты, был тяжело ранен (пулей выбило кость из правого запястья в момент, когда бросал гранату — до конца дней своих не чувствовал двух пальцев и не мог их согнуть), лечился в тыловых госпиталях и наградные документы где-то затерялись. После госпиталя был временно демобилизован, работал учителем в сельской школе на Урале. А по приказу Сталина с 1942 года учителей в армию не брали. Вновь призван в армию после очередной перекомиссовки весной 1945-го, направлен на Дальний Восток, на войну с Японией. После войны окончил Минскую юридическую школу, затем заочно Юридический институт, работал в органах прокуратуры Минской области, преподавал в Минской специальной средней школе милиции. Умер в 60 лет. Бережно храню все военные (упомянутый орден, медали «За отвагу», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией», «За победу над Японией»), юбилейные и трудовые награды отца, справки о ранениях, удостоверения депутата и народного заседателя, дневники.
Мать — Ольга Адамовна — перед войной работала сортировщицей в почтовых вагонах. Ездила по всей стране. В конце июня 1941-го из поездки не вернулась — Минск был уже оккупирован. Три года родители не знали, где дочь, а она не знала, что с родными. Восемнадцатилетней была назначена начальником почтового вагона, возила почту, в том числе секретную, деньги, ценности, порой под бомбежкой. В саратовских степях из маленького пистолета Коровина отражала нападение бандитов, пытавшихся ограбить почтовый вагон. Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». Других медалей получить не успела. Инвалид II группы. Умерла в возрасте 45 лет от сердечно- сосудистой недостаточности.
Дядя — Антон Адамович, в 1943 году, будучи еще несовершеннолетним, ушел в один из партизанских отрядов 1-й Минской бригады в районе Вилейки, а после освобождения Минска пошел на фронт. За форсирование Вислы получил орден Славы III степени. За бои под Прагой был представлен к ордену Красной Звезды, об этом писали в дивизионной газете, но не получил. Наградные документы затерялись из-за тяжелого ранения (осколком вырвало бок), от которого оправился только через 3 года после окончания войны. Медали «За боевые заслуги», «Партизану Великой отечественной войны» II степени, «За освобождение Варшавы», «За освобождение Праги», «За победу над Германией» не сохранились. Юбилейных медалей не дождался. После войны работал экскаваторщиком, шофером. Умер в 50. Орден Славы хранится у меня.
Тетя Мария Петровна, никогда не рассказывала о своей войне. Больше о муже — Александре Иосифовиче, которого очень любила и гордилась. Сохранилась его довоенная фотография — в военной форме со шпалой в петлицах (капитан), ветеринарный врач какого-то кавалерийского подразделения. Не знаю, каким образом, но остался на оккупированной территории. Пользуясь статусом ветврача, свободно передвигался по территориям, прилегающим к Налибокской пуще, лечил и немецких и партизанских лошадей, сохранившихся домашних животных населения, собирал и передавал партизанам необходимые сведения вместе с продуктами, медикаментами, оружием. А когда стало слишком опасно, ушел в партизанский отряд вместе с женой и двумя маленькими детьми, стал подрывником. Тетка не только знала, чем занимался муж до ухода в отряд, но активно помогала, несмотря на огромный риск и наличие детей. Абсолютно случайно, в разговоре о войне, когда я еще был подростком, заявила: «А у меня тоже есть партизанская медаль». В отряде, по-видимому, была не обузой. Медали давали не всем. Более подробно спросить не у кого. Обоих уже нет.
Муж тети Людмилы — Владимир Васильевич. Москвич. Призвали в ноябре 1943-го, за 9 дней до исполнения 17 (семнадцати!) лет. До апреля 1944 в учебном полку Московского военного округа, а затем — 2-й Белорусский фронт. Боевое крещение получил в обороне на реке Друть в 1-й стрелковой роте 1-го батальона 336 стрелкового полка 5-ой Орловской стрелковой дивизии. 24.06.44 г. началась операция «Багратион». С этой дивизией прошел всю Беларусь, Польшу, Восточную Пруссию, брал Кенингсберг, Берлин, закончил на Эльбе сержантом. Ордена Отечественной войны II степени и Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За взятие Кенингсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией». Два пулевых ранения. В 1949 окончил курсы армейских политработников. Был замполитом роты, батальона в знаменитой 120-й дивизии в Уручье. Уволен из армии по хрущевскому сокращению в 1961 в звании майора. Начинать жизнь пришлось с нуля. На минский завод им. Ленина пришел учеником токаря, окончил техникум. Был мастером, старшим мастером, начальником цеха. За мирный труд получил орден Трудового Красного знамени. Уйдя на пенсию, долго еще работал дежурным помощником директора завода. Жив, не очень здоров, но о войне рассказывать не хочет.
Мой тесть — Будрик Владимир Константинович — был призван в армию в конце июля 1944 года, сразу после освобождения Беларуси, а в конце ноября, за месяц до своего совершеннолетия, младший сержант Будрик стал командиром орудия в 1115-ом гаубичном полку 172-ой артиллерийской бригады 14-ой дивизии РГК (резерва главного командования).
В январе за Висленскую операцию получил первую медаль «За отвагу» и благодарность Верховного Главнокомандующего.
— Где-то в марте был бой за город-крепость Кюстрин, — вспоминает ветеран. Окруженные и осажденные немцы пытались вырваться. Тысяч 30 с танками, самоходками. Гаубицы — тяжелые орудия для навесного огня и не предназначены для стрельбы прямой наводкой, но пришлось подкапывать землю под станинами, ставить орудия под немыслимыми углами, чтобы бить прямо по танкам. А немцы все прут и прут. Доходило до того, что дальше стволы орудий опускать было уже невозможно, и несколько раз пришлось отбиваться гранатами. Но врага не пропустили. За этот бой получил орден Отечественной войны II степени и снова благодарность Верховного.
Вторую медаль «За отвагу» и тоже благодарность Верховного Владимир получил за бои на Одере. В апреле. Тогда же присвоили звание сержанта.
Потом был Берлин. Опять опускали стволы до невозможного и били прямой наводкой. Когда речь заходит о боях в Берлине в последние дни войны, Дед (как все мы его называем) замыкается. На вопрос: «Расскажите, как вы чуть не получили звание Героя Советского Союза?» — получаю резкую отповедь. «Пра гэта нельга пiсаць. Гэта было прэступленне. Зараз многiя хочуць паказаць сябе героямi. А я не хочу. Што людзi падумаюць?». Его горячо поддерживает теща. (Извините, дорогие Владимир Константинович и Тамара Григорьевна, за нарушение вашего запрета. Но дело в том, что я за почти 30 лет нашего знакомства и родства не один раз слышал эту историю и от вас самих, и от ваших детей. И мои дети, а ваши внуки тоже ее знают — специально спрашивал).
А история такая. За бои в Берлине, где тоже пришлось из гаубиц бить прямой наводкой по танкам, дотам, дзотам и другим огневым точкам противника, многих бойцов и командиров представляли к государственным наградам. За пять подбитых танков сразу представляли к званию Героя Советского Союза. Расчет сержанта Будрика подбил то ли семь, то ли восемь. Вот и представили его к этому званию. Надо сказать, что молоденький командир в то время вообще не пил спиртного. А узнав о представлении, учитывая, что Берлин уже пал и стрелять некуда, батарейцы упились, и командира напоили, а потом пошли расстреливать своего старшину батареи, который, по общему мнению, был изрядной сволочью и много их кровушки попил. Поставили к стенке, и давай по очереди палить. Хорошо, что стреляли из пистолета, а не из гаубицы или хотя бы карабина, — никто не попал. А утром приехал командир бригады полковник Золотов, всех построили. Комбриг не стал устраивать митинг и читать мораль. Он прошелся вдоль шеренги представленных к наградам, каждому сунул кукиш прямо под нос приговаривая: «Вот тебе Героя, вот тебе Красное Знамя, вот тебе Красная Звезда» и т. д. по ранжиру и в соответствии с представлениями. Развернулся и уехал. На этом все закончилось. Повезло, что все представления на награды еще были в штабе бригады, а комбриг был человеком. За такие фокусы и в мирное время трибунал был бы обеспечен, а на войне могли расстрелять, невзирая на заслуги, в 24 часа.
Демобилизовался старший сержант в 1950 году. Еще в 1946-м окончил курсы военных водителей, возил разных начальников, а на гражданке работал водителем в совхозе «Свобода» Солигорского района до 1988 года, т. е. до 72-х лет! В 1959-м поднимал целину в Казахстане. В этом году ему исполнится 84. Четверо детей, шесть внуков, десять правнуков. К военным наградам добавилась медаль «Ветеран труда». Кстати, из всех наград (а их около 20) по торжественным случаям носит только два ордена Отечественной войны (второй, юбилейный, получен уже в 1995 году, к 50-летию Победы), остальное в виде орденских лент. Почему? Усмехается: «Насiць цяжка. Ды i неяк няёмка». В этом он весь. Готов часами рассказывать о войне, о смешных, трагических, бытовых ее эпизодах, но только не о себе. Даже о своем ранении, когда мелкими осколками посекло обе ноги, говорить не хочет. Хотя знаю, что посчитал эти ранения мелким недоразумением и постеснялся даже в медсанбат обратиться. Лечил его какой-то лошадиной мазючкой батарейный ветеринарный фельдшер. Ничего героического в своих действиях на войне не видит. Лишь документы, трепетной хранительницей которых вместе с военными и мирными регалиями своего мужа является Тамара Григорьевна, и которые именно она предоставила мне, позволили хоть немного восстановить хронологию описываемых событий.
О скромности. Ни один, подчеркиваю — ни один из моих родственников, кто дожил до установления льгот участникам войны, ни разу не помахал своим удостоверением, чтобы получить что-то вне очереди или в обход кого-то. Как — то я спросил у отца, пользовался ли он своим удостоверением участника войны, он ответил: «А я что, воевал за льготы?» Когда он умер, я разбирал оставшиеся документы и обнаружил это удостоверение слипшимся, им не пользовались. Однажды я провожал гостившего у нас тестя, на минском автовокзале «Восточный» он стал в общую очередь за билетом. Хотя перед нами было сравнительно немного желающих — человек семь, я провокационно спросил, почему он не воспользуется своим правом. «Як гэта можна? Гэта ж брыдка. А яны што, не людзi? Цi я без ног?».
Еще пару эпизодов военных зигзагов.
Оккупированный Минск. Физкультурный переулок. Моя бабка вышла на улицу поискать пропавшую курицу. Нашла, поймала и несет домой. В это время по улице под конвоем немцев проходит небольшая колонна людей. Бабку хватают и вталкивают в колонну. Она не понимает, куда и зачем их ведут. Начинает плакать, прижимая одной рукой курицу к груди, а второй креститься. Увидел немецкий офицер, подошел: «Матка, веруешь?» «Верую, панок, верую». Взял за шиворот и вытолкал из колонны. Колонна ушла, бабка так и осталась стоять, прижимая курицу. Живая. А колонну заложников расстреляли.
Май 1945-го. Берлин. Первые дни после капитуляции. В подвале полуразрушенного дома чудом уцелевший и уже открытый гаштет (пивной бар, небольшое кафе — А. А. ). Заходят два советских солдата. Выпивают по кружке пива, а на выходе, вместо оплаты, один из них бросает в помещение противотанковую гранату и спокойно уходят. Есть живой свидетель.
Эти эпизоды военного лихолетья моих только ближайших родственников. Некоторые я слышал еще в детстве, но они навсегда запали в душу. Некоторые детали уточнял сейчас, у кого мог. В живых только двое, но и они рассказывать о себе стесняются. О них красноречиво говорят документы и награды. А у других уже не спросишь.
… Количество участников сопротивления всей зарубежной Европы примерно равно количеству участников сопротивления в одной только Беларуси. И это только по официальной статистике (не считая тех жителей Беларуси, кто был в действующей армии). В оккупированной Беларуси были подпольщики и партизаны, которые вели активную борьбу с захватчиками, но было еще население, которое, не принимая активного участия в открытой борьбе, кормило, одевало, прятало и выхаживало раненых тех же партизан, саботировало работу на предприятиях, сопротивлялось изъятию у него материальных ценностей, продуктов питания. Это население не входит в статистику борцов, но оно тоже боролось. Нигде, ни в одной из оккупированных стран Европы не было таких территорий и населенных пунктов, где бы были партизанские зоны, в которых продолжали работать или восстанавливались довоенные власти, работали школы по довоенным программам, куда не могла ступить нога оккупанта.
Были и полицаи, пособники, приспособленцы. Бандиты были до войны, во время войны и после войны, и сейчас встречаются. Дезертиры и перебежчики были во всех войнах и во все времена. В семье не без урода. А вот соотношение тех и других — не сопоставимы, это и определяет название войны — Отечественная.
… Когда я слышу разглагольствования неких «историков» или лиц, не имеющих никого понятия о такой науке как история, а рассуждающих «вообще», о Великой Отечественной и в целом о Второй мировой войне, о том, что надо пересмотреть многие исторические факты с «научной», современной точки зрения, я твердо знаю, что это точка зрения слабака, он в детстве не защищал девчонок, взрослым не защищал слабых, никогда не отстаивал свою точку зрения до конца, глядя оппоненту в лицо, он не знает таких понятий как честь, долг, совесть, патриотизм. Он не пойдет в партизаны, а из армии он дезертирует и пойдет туда, где не так опасно и лучше кормят.
Патриот и националист — не просто разные понятия, а сугубо антагонистичные. Первый любит родину такой, какая она есть, просто потому, что она Родина. Как любят свою мать. Не за что-то, а потому что. И гордится принадлежностью именно к этой нации. Второй считает себя (не народ, а именно себя) представителем нации, которая, по его мнению (определению) выше всех других наций. А это один из главных признаков фашизма.
Трусость и отвага, самопожертвование и подлость, смирение и сопротивление — все это война. Она выкристаллизовывает не только каждую личность в отдельности, но и целые народы.
В 1942 году, когда фашистские полчища еще рвались к Сталинграду, уже была образована комиссия по восстановлению Минска. Из действующей армии стали отзывать архитекторов для этой работы. Тогда же началось проектирование памятника Победы, стоящего ныне на одноименной площади в Минске, среди художников, скульпторов проводился негласный конкурс. В 1943 году, еще немцы под Орлом и Курском, а уже выходит постановление о создании музея Великой Отечественной войны в Минске и в партизанские (!) отряды, наряду с боевыми приказами, уходит предписание сохранять документацию, оружие трофейное и самодельное, предметы быта и снаряжения, другие материальные предметы для будущего музея. Где, когда, в какой стране такое могло быть?
Историю можно оболгать, но переделать невозможно. Когда речь идет об истории, нужна просто правда и ничего кроме правды. А еще память. И понятия — ЧЕСТЬ, ДОЛГ, СОВЕСТЬ.
9 мая 1945 года закончилась Великая Отечественная война. В Европе наступил мир. Но Вторая мировая война, начатая фашистской Германией 1 сентября 1939 года, еще не закончилась. Оставалась милитаристская Япония, с которой вели войну США, Великобритания, Австралия, Филлипины, а также порабощенные ею Китай, Корея, Вьетнам, Индонезия, Малазия, Бирма и другие государства Юго-Восточной Азии.
Еще на Тегеранской (28 ноября — 1 декабря 1943 года) конференции советская делегация, идя навстречу пожеланиям союзных правительств США и Великобритании, а также, учитывая неоднократные нарушения Японией советско-японского договора 1941 г. о нейтралитете, заявила, что вступит в войну против Японии, когда германская армия будет окончательно разгромлена.
На Крымской (Ялтинской) конференции (4-11 февраля 1945 г.) было принято «Соглашение трех великих держав по вопросам Дальнего Востока», в котором предусматривалось вступление Советского Союза в войну против Японии через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе.
На Потсдамской конференции (17 июля — 2 августа 1945 г.) советская делегация подтвердила свои обязательства перед союзниками. Хотя сразу же после Крымской конференции началась подготовка к военным действиям против Японии, но наибольшей интенсивности она достигла в мае-июле. Было создано Главное Командование советских войск на Дальнем Востоке и образовано три фронта: Забайкальский, 1-й и 2-й Дальневосточные, с Запада переброшено несколько армий, имеющих опыт прорыва укрепленных районов и действий в горных условиях.
26 июля от имени правительств США, Великобритании и Китая (без участия СССР, находящегося еще на то время в состоянии нейтралитета по отношению к Японии) была опубликована Потсдамская декларация, содержащая требование о капитуляции Японии. Японское правительство отклонило это требование.
6 и 9 августа США сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки, убив и искалечив четверть миллиона мирных жителей. Это было варварское злодеяние, не вызванное никакими требованиями войны, а служившее лишь средством запугивания других народов и государств.
8 августа советское правительство объявило о вступлении в войну против Японии, а 9 августа советские войска перешли границу. К этому времени войска Забайкальского фронта по согласованию с правительством Монгольской народной республики, скрытно пройдя по ее территории вышли к монголо-маньчжурской границе.
Японское командование не ожидало, что советские войска этого фронта, в том числе целая танковая армия, смогут быстро преодолеть горные хребты Большого Хингана и выйти на просторы Маньчжурской равнины. Управление японскими войсками было потеряно. Большого сопротивления они не оказывали.
Мой отец — Александров Георгий Петрович — был участником этой войны. У меня сохранились две общие тетради его личного дневника, который он вел с 29 июня 1941 по 21 апреля 1946 года. Подчеркиваю, что это личный дневник. В нем нет названий фронтов, номеров армий, воинских частей, маршрутов передвижений и т. д., что вполне естественно, учитывая понятия о военной тайне. Только анализируя и сравнивая сведения, почерпнутые из исторической и справочной литературы, и названия населенных пунктов, иногда встречающиеся в дневнике, изучая карты боевых действий фронтов, мне удалось установить, что отец со своей частью был в составе 39-й армии генерала Людникова Забайкальского фронта. Этот фронт начал боевые действия с территории Монгольской народной республики, в отличие от 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов, начинавших наступление на японскую Квантунскую армию с территории СССР. Боевой путь 39-й армии проходил через Большой Хиган, Таонань, Мукден к Порт-Артуру и Дайрену (Даляню, Дальнему). В отцовском дневнике упоминаются именно эти населенные пункты.
После тяжелого ранения в августе 1943 года под Белгородом отец долго лечился в госпиталях на Урале, был комиссован и работал учителем и военруком в сельской школе в Свердловской области. К тому времени по решению правительства учителей и военруков в Действующую армию не брали — нужно было готовить резерв для армии и грамотных людей для тыла. Несмотря на такие обстоятельства, отец неоднократно приходил на медкомиссию и в военкомат, требуя перекомиссования и отправки на фронт.
С этого момента и обратимся к дневнику. Посмотрим на исторические события глазами участника этих событий, 22-летнего лейтенанта, уже прошедшего Сталинград, имевшего медаль за его оборону и медаль «За отвагу», еще не знавшего, что за Белгород его давно ждет орден Красной Звезды, который он получит только в 1954 году.
«22 января 1945 г. Пошел на комиссию. Признали годным к строевой службе. Я этого только и хотел».
«27 января. Призвали в Армию. А я уже думал, что придется всю войну просидеть в тылу, потому что военруков не брали, хотя они и были годны к строевой службе».
«Март. Вот уже и март настал, а я еще в резерве. Наконец-то вызывают и мою фамилию. Ну, думаю, все. Еду на Запад. Но не тут-то было. Вместо ожидаемого фронта назначают в командировку на ст. Дружинино офицерским патрулем». (Так написано в дневнике. Из дальнейших его страниц становится понятно, что это была комендатура ст. Дружинино Свердловской области, где не просто по суткам дежурил и ходил в патруль, но и изучал правила железнодорожного движения, знакомился с работой военного диспетчера. В этой командировке находился до середины мая).
Затем были Омск, Новосибирск, Красноярск, Чита.
«26 июня. Утром построили, разбили по вагонам и сообщили, что едем в МНР. Хоть к черту на кулички, но чтобы скорей к делу, за работу».
«27 июня. Подъезжаем к Монголии. Как только свернули на юг от главной магистрали, сразу же природа изменилась. Кругом степь, голая, песчаная. Сопки тоже голые, ни кустика, ни лесочка… В 23.00 переехали государственную границу. Мы в Монголии…».
«28 июня. Высадили в городе Баян-Тюмени (ныне Чойбалсан) в 3 часа дня».
«1 июля. Утром получили назначения в часть. Я командир взвода автоматчиков. По прибытию в подразделение сразу же получил людей».
«2 июля. Были на совещании у командира соединения. Получен приказ на выступление. Ближе к границе Манчжурии. Марш предстоит на 370 км. Идти будет трудно. Монгольские степи безводны».
За десять дней бойцы с полной боевой выкладкой пешком преодолели около трехсот километров и 13 числа остановились в голой степи.
«13 июля. …Приказ выполнили отлично. На одни сутки пришли раньше назначенного срока. Начинаем устраивать свои жилища. Какое может быть жилище в монгольских степях, где ни леса, ни кустика. Кругом степь да степь. Вырыли ямы по установленной форме, нарезали на озере (болоте) камыша, сплели маты, и это нам было и крышей, и матрацем, и одеялом».
«2 августа. В 7.00 выступили на марш. Прошли 35 км».
«3 августа. Сегодня прошли 35 км. Остановились среди сопок. Отрыли траншеи на случай нападения с воздуха. Ведь мы от границы в 50 км».
«8 августа. Прошли 49 км. Воды в течение всего марша не было нигде. Жара, утром еще не такая сильная, стала увеличиваться и к середине дня доходила до 45-50°. Солнце жгло невыносимо. А кругом голые горы и такая же степь. Укрыться негде. Люди падали от жары. Лошади не хотели идти. В моем взводе два человека упали от солнечного удара. Отдал свою последнюю флягу воды. Пришли на место в 2 часа дня. Здесь тоже воды нет. Граница от нас в 1 км. Раздали обед. Никто не ест. Это плохой признак. Все изнемогают от жары. В 6 часов был митинг, посвященный объявлению войны Японии и вступлению на оккупированную японцами территорию. … Жить хочу, жизнь люблю. Но, если понадобится, буду драться как зверь, до самой последней возможности, не жалея ничего, даже самого дорогого в человеке — жизни».
«9 августа. Время 7.30 утра. Мы, по приказу своего правительства перешли государственную монголо-маньчжурскую границу. В первый день прошли 50 км. Шли готовые каждую минуту встретить сопротивление противника, но пока все благополучно…».
«10 августа. Утром посадили на машины. Всю часть. Солдаты рады. Шутят, смеются. Говорят, что так можно воевать пять лет (когда их возят на машине). После обеда пошли дальше. Самый трудный переход. Очень жарко. Из моего взвода упало три человека без сознания. В другом подразделении тоже три. В этот день творилось что-то ужасное. Мы не шли, а ползли. Начальник штаба тоже упал от потери сознания. Как я держусь еще на ногах, прямо удивляюсь. Прошли 40 км, а устали как будто все 100…».
«11 августа. Положение с водой все ухудшается. Сегодня предстоит марш совсем без воды. Нет воды, чтобы приготовить пищу. Выдали сухой паек. Прошли 51 км…».
«12 августа. Сегодня прошли 52 км. Сопротивления пока не встречали…».
«13 августа. Если бы с нами были художники, то они бы только восхищались красотой этих гор и старались бы запечатлеть их на полотне в натуральном виде. А нам эти высоты приходилось форсировать. Для нас это был не пейзаж, не красота, а чертова дорога. На такую крутизну человек едва забирается, но переправлять приходится все — и машины, и лошадей, и кухни, и боеприпасы. Буквально все, что необходимо солдату на войне. Вот сегодня нам и пришлось преодолеть две такие высоты. Каждая по 800 метров высотой. Прошли 40 км. У меня много отстающих».
В результате боев с 9 по 14 августа войска Забайкальского фронта не только преодолели Большой Хинган, но и продвинулись вглубь Маньчжурии на 250-400 км (т. е. около 50 километров в сутки).
«19 августа. Прошли 40 км. Днем вступили в город Таонань. Тоже видны следы боя. Троих человек нет. Два сержанта и солдат. Панасенко, Майоров и Баринов. Что с ними не знаю».
«20 августа. Сегодня у нас настоящий праздник. Дали суточный отдых. Помылись, побрились, привели себя в порядок. Сел писать письма. Когда были в Монголии, писать не разрешали. Очень досадно, что нельзя описать свое положение. 13 августа разрешили. После обеда поехал навстречу отстающим, но безрезультатно. Их нет. Положение печальное. Вечером, когда уже ложились спать, вдруг приезжают все трое и с собой ведут пять лошадей. Это подкрепление хорошее. Сильно уставших солдат можно разместить на повозках. С этого момента у меня своя лошадь. Но офицерам ехать не разрешают. Посадил солдата. Днем были на совещании у Усачева. Объявили, что противник прекратил военные действия против нас. Это всех обрадовало. Наметили маршрут на Мукден».
Здесь надо отметить, что уже 14 августа японское правительство сообщило правительствам США, Великобритании и Китая, что император Хирохито принял условия Потсдамской декларации. Однако Квантунская армия не прекратила сопротивления.
«21 августа. Сегодня прошли 48 км. В последние дни японцы начинают действовать мелкими группами. Делают налеты на отдельные машины, маленькие подразделения. Вот и сегодня убили нашего шофера и двоих солдат. Солдат из оружия убили, а шофера, который, наверное, сопротивлялся, изрезали ножами».
Из справочно-исторической литературы: «Не имея возможности двигаться по раскисшим от дождя дорогам, танкисты вели свои стальные машины по железнодорожному полотну».
Из дневника: «24 августа. Сегодня прошли только 35 км. Дорога скверная. Дожди в этой части Манчжурии большие и сильные. Делают разрушающее действие на дорогах. Солдаты идут по железнодорожному полотну. Им ничего, а вот обозам приходится туговато».
«30 августа. …В 5.35 были уже на станции Дашицяо. (Между Мукденом и Порт-Артуром. — А. А. ). Для того, чтобы не путались тылы нашего соединения меня оставили на станции с двумя солдатами — Бедратым и Панасенко. Вечером сходил к коменданту города. Доложил о своем прибытии и назначении. Затем приступил к исполнению своих обязанностей коменданта станции».
2 сентября Япония капитулировала. Вторая мировая война закончилась. Но в Китае продолжалась гражданская война. 8-я и 4-я Народно-освободительные армии коммунистов под руководством Мао Цзедуна и гоминьдановские (гоминьдан — национальная партия Китая, свергнутая только в 1949 году) войска под руководством Чан Кайши боролись между собой за власть. Чан Кайши поддерживали и оставшиеся на территории Китая отдельные подразделения и части японцев, и высадившиеся здесь же американцы, которые оккупировали к этому времени некоторые города, в том числе и Пекин. Советский Союз не вмешивался во внутренние дела страны и согласно договору от 14 августа 1945 г. вскоре после капитуляции Японии вывел свои войска из Китая, за исключением Порт-Артура и Даляня (Дайрена, Дальнего), в которых по специальным соглашениям советские войска оставались.
«24 сентября. Выполняю обязанности коменданта станции. Очень много проходит эшелонов. Все едет молодежь 1927 года рождения. (Имеется ввиду: 18-летние пацаны, не прошедшие фронтовой выучки и опыта, хорошей идеологической подготовки, а, зачастую, и плохо обученные в военном отношении. — А. А. ) В городе безобразничают до безумия. Просто грабят при помощи оружия… Вечером заступил на дежурство. В 9 часов позвонили, что грабят нашу сапожную мастерскую. Побежал выручать. Только разогнали, подбегает китаец, хватает за руку, просит помочь. Пошли с ним, заходим в дом, а там солдаты перевернули все. Пришлось применить оружие. Троих задержали. Только доставили в комендатуру, слышу крики на улице. С двумя своими солдатами побежал туда. Незнакомых солдат было трое. Не успели подбежать, как один из них дал очередь из автомата. Пули просвистели над головой. Мои солдаты кричат: «Свои! Не стреляй!», но не помогло. На два шага не подпускает, слышу — передергивает затвор. Пошел на риск. Бросился к нему, правой рукой схватил за ствол, а левой за приклад и с силой дернул на себя. Автомат у меня в руках. Но из темноты слышны еще голоса. Вооружены они или нет, не знаю. Пришлось тоже отступить в темноту. Вышли двое без оружия. Не знаю, будут ли они помнить станцию Дашицяо, но меня будут помнить. Это точно. В комендатуру их мы доставили уже в другом виде».
«1 октября. 3 часа дня. Прибыл эшелон. Сижу и жду, когда придет для регистрации эшелона его начальник младший лейтенант Синицын. Вдруг вбегает японец и просит помощи. Захожу в квартиру и вижу двух солдат. Наверху, слышу, еще кто-то есть. Поднимаюсь и вижу, сидит солдат и перебирает имущество японца-хозяина. Примеряет на себя, а что не подходит или маленькое, рвет и ломает. На мой окрик даже головы не повернул, а только сказал: «Не мешай». Я вынужден был дернуть его за рукав и крикнуть громче. Тогда он поднялся, вынул пистолет ТТ и с криком: «А, ты, лейтенант!», выстрелил в меня почти в упор. Я был ошеломлен, потому что не ожидал такого исхода дела, но в ту же секунду опомнился и, когда он поднял руку чтобы еще выстрелить, я боксерским ударом (благо до войны немного занимался этим спортом) свалил его с ног. В это время солдат Бедратый вывернул руку с пистолетом, а второй мой солдат Панасенко начал отрезвлять стрелявшего, т.к. он был пьян. В комендатуре оказалось, что задержанный и есть тот начальник эшелона младший лейтенант Синицын, которого я безуспешно долго ждал. Пуля прошла над погоном, зацепив звездочку».
«7 ноября. В ночь на 7 ноября 8-я народно-освободительная армия повела наступление на город и в течение 4-5 часов захватила его полностью. Нам был приказ не вмешиваться в китайские дела. Город быстро наполнился солдатами 8-й армии. К утру все было спокойно».
Советским встревать было категорически запрещено. За советскими офицерами охотились и оставшиеся японцы и гоминдановцы. Для европейца отличить китайца от японца задача не из простых. Тем более, что среди мирного населения было много и японцев, проживавших здесь длительное время. Недобитые японские военные активно использовали это обстоятельство для охоты на советских офицеров. Посему им было запрещено появляться на улице в одиночку. А чаще всего к офицерам приставляли китайцев (или местных японцев)-переводчиков, выполняющих по совместительству функции телохранителей. Они-то легко отличали своих от чужих. Однажды ночью комендант станции обходил подведомственную территорию. Сопровождавший его переводчик — китаец немного отстал. Темно, тихо. Только завернул за угол, как прямо за спиной раздается автоматная очередь и над головой проносится несколько пуль. От неожиданности присел и стал лихорадочно расстегивать кобуру, чтобы достать пистолет, но в это время из-за угла выходит переводчик с автоматом наперевес и со словами: «Харасё, капитана, харасё», — манит его за угол. Заглянул и видит, что на земле без движения лежит человек, а в кулаке у него зажат тускло поблескивающий длинный узкий клинок. Переводчик наклоняется, поднимает клинок и на вытянутых руках торжественно протягивает отцу: «Шибако шанго, капитана». Как выяснилось, на жизнь отца покушался японец, не заметивший отставшего переводчика, а последний не растерялся и автоматной очередью почти в упор сразил нападавшего. Орудие нападения — японский пехотный офицерский кортик он подарил спасенному советскому офицеру в знак уважения. Этот кортик как семейная реликвия висит и сейчас на стене моего домашнего кабинета.
Вернулся домой солдат двух войн только летом 1946 года. Через два дня после смерти матери, ожидавшей сына с июня 41-го, но так и не дождавшейся.Эти слова Маяковского можно применить ко многим достойным людям. В том числе и к полковнику милиции, к сожалению уже в отставке, Александру Федоровичу Зылю.
Внешне обычный человек — среднего роста, худощавый, про таких говорят — жилистый, узкое лицо, небольшие глаза-буравчики, быстрый, но не суетливый, серьезный. В разговоре немногословный, но напористый, даже несколько жесткий. Однако, зная его много лет, могу сказать, что это только первое впечатление. Немногословность от железной логики мышления, четкой формулировки высказываемой мысли, мало слов — много информации. Если говорит, не возникает мысли перебить, хочется воспринимать.
Биография тоже обычная, если не учитывать, что с июня 1972 (окончание средней школы) до середины января 2010 (выход в отставку) в его биографии было всего около трех месяцев, когда не работал или не служил (два месяца законных каникул после школы и меньше месяца после армии). Родился 5 ноября 1955 года в деревне Черново Червенского района Минской области в многодетной (три сестры и брат) семье сельской интеллигенции. Окончив десятилетку, посчитал необходимым сначала набраться жизненного опыта, что бы выбирать свою стезю осознанно. Пошел работать в строительную бригаду колхоза им. Щорса, затем в армию. Служил в ракетных войсках стратегического назначения возле города Бологое, точно посередине между Москвой и Ленинградом. Демобилизовавшись в звании сержанта, решил поступать в БГУ на радиоэлектронику (по армейскому профилю), пошел на подготовительные курсы, но вскоре понял, что это не его профессия. Пообщавшись со знакомыми работниками милиции, решил — в милицию. С декабря 1975 года — милиционер 2 разряда патрульно-постовой службы в объединенном дивизионе Фрунзенского РОВД. В 1976 году четыре месяца учился в Учебном центре МВД БССР (который через 32 года и возглавил). Для поступления в Высшую школу МВД полтора года стоял в очереди. Сдавал два экзамена вместо трех — хотя среднюю школу окончил без медали, но с такими оценками, которые давали право на определенную льготу при поступлении в вуз. С учетом опыта работы был командиром группы. Закончил с «красным» дипломом.
По окончании милицейской школы был направлен опером в уголовный розыск Ленинского РОВД. Первое потрясение и хороший урок на всю жизнь получил через неделю после вступления в должность. В отделении уголовного розыска происходит ЧП. Не до конца проверенная информация, неквалифицированные, непрофессиональные и незаконные методы получения сведений у задержанных, и результат — один сотрудник уголовного розыска осужден, целый ряд сотрудников и руководителей наказаны вплоть до увольнения. Чужие поступки, чужие ошибки, но принял как свои и понял, что работа в уголовном розыске требует не только знаний законов, инструкций и наставлений. Вывод Зыля: «Необходим не просто профессионализм, что достигается со временем и опытом, но и общечеловеческий подход к делу, которому служишь, ведь от твоих действий и выводов зависит не только судьба конкретного человека, но и твоя собственная».
Второй существенный урок отношения к профессии случился тоже в самом начале карьеры. Получил оперативную информацию, что один молодой человек похитил магнитофон. Проверил, изъял, но возбудить уголовное дело не удалось. Оказалось, что материал по ранее поданному заявлению о пропаже магнитофона, списан. Т.е. фактически преступление укрыто. Поднять шум, подставить коллег и руководство не позволяли ни возраст, ни опыт, ни воспитание. Просто было неловко за других. Отдал похищенный магнитофон потерпевшему без формальностей. Тот и этим был доволен. «Принцип неотвратимости наказания был нарушен», — улыбается сейчас Зыль. Тогда было не до смеха. Вывод — не делай так, что бы потом было стыдно. Три года оперуполномоченным, год старшим оперуполномоченным и новое назначение — заместитель начальника ОУР Фрунзенского РОВД, затем начальник этого же отделения.
Следующей ступенькой в карьерном росте уже состоявшегося сыщика стала должность заместителя начальника «убойного» отдела УУР УВД Лапатика Николая Ивановича. Работа в этом отделе — особая строка. Хватало всего — трупов, крови, людского горя, работы сутками и более, недосыпания, нервов. Но это было золотое время, лучшая школа. Во время интервью мы часто отвлекались на воспоминания о совместной работе в этом отделе. Мнение Зыля: «Хороший руководитель (Лапатик - А. А. ) — половина успеха, да и коллектив подобрался как на подбор, все фанаты своего дела. Плохо работать с такими людьми было просто невозможно».
Пройдя хорошую школу и сыскной и руководящей работы, по воле вышестоящих начальников Александр Федорович пошел по руководящим ступеням — заместитель, затем начальник Центрального РОВД, в последствии РУВД, заместитель начальника, начальник криминальной милиции столицы, заместитель начальника криминальной милиции МВД, начальник учреждения образования «Учебный центр МВД Республики Беларусь по подготовке, повышению квалификации и переподготовке кадров органов внутренних дел». Общий милицейский стаж 34 года, плюс два года армии.
Где бы ни служил Александр Федорович Зыль, его главным кредо было: «Не останавливаться». Учиться и учить. Не ждать постановки задач от кого-то, а ставить задачи самому. И себе и другим. Видеть пути решения поставленных задач, решать и ставить новые. Он из тех людей, которые привыкли не рассуждать, а мыслить и претворять свои мысли в действия.
Будучи начальником криминальной милиции города, требовал и учил, что на месте происшествия не должно быть посторонних лиц, в том числе и руководителей. Дабы не приходилось потом ломать голову, чьи пальцы или следы найдены, как бывало не единожды ранее. Только члены оперативно-следственной группы, которые непосредственно заняты работой. «Когда приходилось выезжать на такие места, я и сам не заходил за ленточку».
Уже заместителем начальника криминальной милиции МВД добивался перехода статистических данных от процента разысканных за определенный период лиц к остатку неразысканных. Смысл в том, что, если из двух тысяч объявленных за год в розыск лиц, скрывшихся от суда и следствия, найдено тысяча семьсот, то процент составит 85%, что весьма неплохо и можно почивать на лаврах. Если взять остаток неразысканных, то триста опасных беглецов — это уже другой показатель и другое отношение к цифре. Не сразу прижилась эта тенденция…
— Кого ты считаешь своими учителями?
— Да всех, с кем работал. Учился и у старших начальников и у своих коллег-ровесников. В Ленинском заместителем начальника райотдела по оперативной работе был Артемов Владимир, только вернувшийся из Афганистана, впоследствии первый командир столичного ОМОНа. Во Фрунзенском начальником был Шкут Петр Андреевич, затем Михалкович Иосиф Борисович (в свое время я его сменил на посту начальника криминальной милиции города), заместителем был Голубков Владимир Александрович (позднее — заместитель председателя Комитета по борьбе с организованной преступностью МВД). Было у кого учиться. На плохих примерах тоже учился. Делал выводы.
— А своими учениками кого считаешь?
— О, тяжелый вопрос. Всех перечислять газетной страницы не хватит. А не назвать кого-то и обидеть, тоже не хочется. Но начальник Главного управления уголовного розыска МВД Абрамюк Л. А. , заместитель начальника криминальной милиции ГУВД Захаров Г. А. и начальник управления по наркоконтролю и противодействию торговле людьми ГУВД Ляшкевич К. Р. входят в их число.
— Что дает силы, несмотря на огромные и физические и моральные нагрузки, быть всегда бодрым, выдержанным и выглядеть намного моложе, чем есть?
— Спорт и надежный тыл. Не только сам всю жизнь занимаюсь спортом, но и подчиненных на физподготовку заставлял ходить: «Не занимаешься, все равно приходи. Надоест сидеть без дела — займешься». А тыл в составе жены Ларисы Александровны, дочери Юли и сына Жени уже превратился в целый милицейский фронт. Юлия — сотрудник управления кадров ГУВД Мингорисполкома, капитан милиции. Евгений — старший оперуполномоченный уголовного розыска Фрунзенского РУВД, старший лейтенант милиции. (Кстати, специализируется по тяжким преступлениям, как когда-то и его отец. — А. А. ). В тылу остались только жена и внучка.
В самом конце беседы Александр Федорович неожиданно выдал, как заключение, как итог размышлений в сочетании с опытом: «Раскрыть преступление можно только тогда, когда ты живешь им, пропускаешь через себя, когда сможешь понять, тогда и раскроешь». Под этим тезисом Зыля может подписаться каждый сыщик-профессионал. А мне кажется, что вот это ключевое «жить делом» относится не только к сыскному, но и к любому делу, которым человек «болен».
Есть шутливая поговорка: «Кто умеет работать — работает, кто не умеет работать — учит, кто не умеет ни работать, ни учить — тот руководит». Эта поговорка, безусловно, не про Александра Федоровича Зыля. Всей своей карьерой он доказал, что умеет и работать и руководить, и, что не менее важно, умеет и имеет полное моральное право учить.Как-то для поимки мерзавца, нападавшего ночью на одиноких девушек в районе кинотеатра «Салют» в Серебрянке, мы решили организовать засаду. Но сосредоточить всю группу в одном скрытом месте было бессмысленно, т.к. мы не могли знать, где именно может произойти нападение. А рассредоточив людей в разных точках, терялась зрительная связь между ними и возможность быстро среагировать на ситуацию. Нужен был координатор, находившийся в центре, видимый хотя бы части сотрудников, но не привлекавший внимания прохожих. Когда я размышлял над решением этой задачи, раздался телефонный звонок. Квартиру я получил недавно, домашнего телефона еще не было, и жена в конце своего рабочего дня частенько звонила мне, чтобы узнать планы на вечер — в смысле приду ли поздно, или вообще сегодня не ждать. И тут меня осенило. Состоялся разговор, который до сих пор помню практически дословно:
— Слушай, мне на ночь женщина нужна.
— Хм-м… А я не подойду?
— А дети? (К тому времени у нас было уже две дочки-дошкольницы).
— В какое время нужно?
— Около одиннадцати.
— Я детей в девять положу. Куда приезжать?
— В двадцать три к кинотеатру «Салют». Знаешь?
— Конечно. В Серебрянке. В двадцать три буду.
Человек семь в беседке во дворе с тыльной стороны кинотеатра. «Кого ждем?». «Мою жену». Дружный хохот: «Знаем таких жен». Подходит время, и я встаю, чтобы встретить Галку. Но тут появляется она сама и идет в нашу сторону. Один из сотрудников, Леша Соболев, опер из управления, знавший Галку в лицо, приглушенно и несколько обескуражено говорит: «Точно его жена». Все взгляды разом устремляются на Галку, а она спокойно подходит: «Привет, мальчики! Небось, проголодались?», — ставит на перила беседки довольно объемистую сумку и раскрывает. Сверху с десяток бутербродов с докторской колбасой. В мгновение ока бутерброды расхватываются, а под бутербродами лежит фонарик на три круглые батарейки и милицейский свисток… Надо было видеть лица ребят.
Первое свидание было 17 августа 1980 года — пригласил в кино. Смотрели первый советский фильм-катастрофу «Экипаж». От кинотеатра «Мир» пешком прошлись до конца улицы Р.Люксембург, где они с сестрой снимали квартиру, посидели на скамейке у подъезда минут 10, я встаю и говорю: «Ну, все. Поздно уже. Иди спать». Она поднимает глаза. Вижу в них вопрос и полное недоумение. «У нас будет еще время. Все равно ты будешь моей». Уже почти 30 лет она моя. Дважды — 17 августа 1990 и 17 августа 1995 годов (т. е. 10 и 15 лет нашего первого свидания) по телевизору показывали фильм «Экипаж». Мистика. Но каждый год в этот день я дарю жене цветы (правда, грешен, один раз замотался и забыл. Да и кто не грешен? Тем более, что было это лет через шестнадцать — семнадцать совместной жизни). Как-то через пару лет после свадьбы я спросил: «А что ты тогда подумала? И почему ничего не сказала?». Галка хохочет: «Я так растерялась, что кроме мысли: «Ну и нахал!» у меня в голове ничего не было, я просто не знала, что отвечать и как реагировать».
…В одном из разговоров с коллегами о женах я сказал: «Моя жена — это «настольная лампа». При ней я могу говорить что угодно, дальше ее ушей никакая информация не пойдет». Когда я сказал Галке про «лампу», она сначала слегка обиделась: «Это с какого перепугу я у тебя лампа?». «Ну, при настольной лампе можно любые секреты секретничать, она ж никому их не выдаст». Галка поняла и больше на «лампу» не обижалась. У нее на работе знали, что муж служит в уголовном розыске, часто приставали с расспросами, но всегда отвечала: «Это его работа. Я ничего у него не спрашиваю. А он мне ничего не рассказывает». Но знала она много. Конечно я не рассказывал, то, что не положено знать человеку, не имеющему допуск к секретной информации. Однако подробности многих преступлений я с ней обсуждал. «Невысказанная мысль гибнет» — говорили древние философы. И я рассуждал вслух, «обсасывал» версии, предположения, она слушала, высказывала свое мнение, свое видение проблемы, свои версии, что иногда мне здорово помогало. Сформулировать и сформировать, обосновать план дальнейших действий. Утром я знал, что мне делать дальше.
…Так было и в одном загадочном происшествии в общежитии тракторного завода. Я сам напросился распутать эту загадку (о том, что и как там произошло, я обязательно как-нибудь расскажу). Ввиду загруженности по другим делам, это нераскрытое уголовное дело (выданное мне на руки следователем прокуратуры вопреки всем и процессуальным законам и ведомственным инструкциям, и даже без расписки), я изучал вечерами дома (что тоже категорически запрещено). И не просто изучал, а изучал вместе с женой, вместе обсуждали все версии и нюансы. В цепочке моих рассуждений не хватало одного звена, для понимания всей картины произошедшего. И именно Галка обратила мое внимание на то обстоятельство, что до обнаружения трупа прошло пару суток, и, с учетом окружающей среды, на нем могли произойти изменения. Она просто ткнула пальцем в фотографию и сказала: «А ведь он мог и распухнуть». Этой фразы мне было достаточно, чтобы логическая цепь замкнулась. Проведя по моей рекомендации несколько экспертиз и допросов, прокуратура прекратила уголовное дело за отсутствием состава преступления. Несчастный случай.
Когда я добровольно вызвался поехать в командировку в Витебск на целый месяц, а то и больше, заместитель начальника УУР Сушкевич настоял, чтобы я прямо при нем позвонил жене и спросил ее мнение. В ответ на мой вопрос-запрос жена ответила: «Это твоя работа. Тебе и решать. Как я могу вмешиваться в твои служебные дела?».
Она же с самого начала знала о моем желании попасть в Чернобыльскую зону в 1986 году и не пыталась меня отговорить. Попал я туда только в конце ноября. Бывая в Наровле, выкраивал время позвонить с почты домой. Жена скрыла, что одна из дочерей в больнице с болезнью Боткина, что сама сильно простыла и лежит дома с бронхитом, а в больницу не легла, потому что нужно смотреть вторую дочь и навещать первую. Когда, по возвращении из командировки, я упрекнул ее в этом, услышал логичный ответ: «А что бы ты сделал? Сбежал? Ты же не на курорте был. Зачем тебе напрасная нервотрепка?». Из-за плохо леченого бронхита получила бронхиальную астму, которой страдает до сих пор, но, ни разу меня в этом не упрекнула.
Мое кредо: «У настоящего мужчины семья должна быть на первом месте… в свободное от службы время» моя Галина Владимировна полностью поддерживает не на словах.
Передо мной стоит трудная задача. О полковнике милиции Пятковском Петре Кузьмиче кто только не писал. Но писали о нем, как биографы описывают жизнь давно ушедших знаменитых людей, несколько отстраненно. Его биографию знают если не все нынешние сотрудники милиции, то большинство уж наверняка. Кто-то читал, кто-то слышал. Мне говорить о биографии Петра Кузьмича просто неприлично. Я знаю ее, в основном, из тех же публикаций. Некоторые частности узнал только в последнее время, регулярно общаясь на частном уровне, в том числе и в ветеранской организации. Я могу и хочу добавить только несколько штрихов. Только свое личное видение и ощущение этого человека.
Знаю, что родился Петр Кузьмич 2 февраля 1930 года в местечке Плещеницы в семье Анны Игнатьевны и Кузьмы Ивановича Пятковских. Кузьма Иванович (кстати, тоже легендарная личность) в то время был начальником милиции Плещеницкого района (ныне Логойский). Петр пошел по стопам отца и в 1948 году поступил в Минскую офицерскую школу МВД СССР. Окончив ее в 1950 году, в числе 60-ти выпускников из общего числа 72-х, младший лейтенант Пятковский был направлен служить на Крайний Север, в Магадан. В 1957 поступил в Московскую высшую школу милиции МВД РСФСР, по окончании которой в 1960 году был назначен заместителем начальника милиции Чукотского национального округа, а затем и начальником. За ним надолго сохранилось шутливое прозвище «Начальник Чукотки». По состоянию здоровья детей в 1966 году вернулся в Минск. С медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды. Сначала был назначен начальником ГОМ Советского района, а 27 мая 1967 начальником ОУР УВД Мингорисполкома.
Минский уголовный розыск под руководством Петра Кузьмича стал одним из лучших в Союзе. А самого его вызвали в Москву, где две недели он читал собранным со всей страны начальникам уголовных розысков областей, краев и крупных городов, в т.ч. и Москвы и главка МВД СССР, лекции, как надо раскрывать преступления. Там же получил и нагрудный знак «Заслуженный работник МВД». Старший сын — журналист, ведущий горячей линии рубрики «Вече Вечорки» в газете «Вечерний Минск». Младший — подполковник в Министерстве обороны Республики Беларусь. Дочь — бухгалтер-экономист.
Мое личное знакомство состоялось 27 сентября 1971 года. Будучи курсантом Минской специальной средней школы милиции им. М. В. Фрунзе, слышал о полковнике Пятковском, пару раз видел, но лично знаком не был. По окончании школы, получив лейтенантские погоны и законный отпуск, я заскучал, душа рвалась в бой. Пришел в Советский РОВД, где проходил практику, и попросил дать какую-нибудь работу, чтоб не болтаться без дела. Меня пристроили в группу по розыску преступников, угоняющих мотоциклы.
Именно 27 сентября, около 20 часов в отдел приезжает полковник Пятковский, заходит в кабинет замначальника по оперативной работе подполковника Каминского, туда же заходит замначальника уголовного розыска старший лейтенант Ильенков. А я, как почувствовал что-то, сижу на стульчике возле кабинета и чего-то жду. Дождался. Выглядывает Ильенков: «О, ты еще не ушел? Зайди». Пятковский расспрашивает меня об учебе, семейном и бытовом положении. Узнав, что я окончил школу с «красным дипломом» говорит: «Пойдешь старшим инспектором по делам несовершеннолетних. Выбирай район — Заводской или Фрунзенский. Иди подумай». Только из школы и сразу старшим инспектором — это престижно, но работы с подростками я боялся тогда больше всего — 22-летний, маленький, тощенький, сам похож на подростка, каким авторитетом я мог пользоваться у них? Мне с рецидивистами проще, те хоть понимают, что не в возрасте и телосложении суть. Сижу, думаю. Опять зовут. Кто-то из райотдельских проговорился, что я еще и учусь заочно уже на 5-м курсе юрфака БГУ. Пятковский безапелляционно заявляет: «Завтра в 10.00 ко мне в кабинет в УВД».
Прихожу в назначенное время. Петр Кузьмич приглашает сесть и делает предложение, которое меня не только удивило, но и несколько обескуражило: «Вот у меня список ваших выпускников, направленных для прохождения службы в минскую милицию. Ты два года с ними учился, должен знать их. Давай отберем для службы в уголовном розыске. Мне не нужно замещать вакантные места. Мне нужны сыщики, или хотя бы те парни, из которых можно сделать сыщиков». Сначала смущался, чувствовал себя как на экзамене перед строгим преподавателем. Но доверительный тон беседы, внимание, с которым Петр Кузьмич, выслушивал мое мнение и комментарии по кандидатурам, сняли напряжение. Его интересовало все — не только оценки в учебе и личной дисциплине, но и характер, взаимоотношения в коллективе, занятия спортом и общественной работой, семейное положение, и многие другие частности, которые не всегда почерпнешь из анкет и личного дела. Сейчас уже можно сказать, что этот отбор оказался вполне удачным. Из 15 человек только двое сошли с дистанции через пару-тройку лет, не выдержав тягот службы в уголовном розыске, остальные выросли в настоящих профессионалов, достойно завершили свою карьеру. А Лапатик Николай Иванович — из этого списка — завершил ее в звании генерал-майора милиции. После обсуждения Петр Кузьмич ведет меня в один из кабинетов, показывает на стол и говорит: «Твое рабочее место. На распределение можешь не ходить. У нас высшее образование не имеют даже начальники отделений. Так что будешь работать в аппарате». И я прослужил там до выхода в отставку.
Пусть простит читатель эти ностальгические подробности. Запомнился этот эпизод не моим участием в отборе будущих коллег, а тем, что я впервые столкнулся с большим начальником, который ко мне, юнцу, отнесся как к равному уже сослуживцу, с которым можно, если не решать, то хотя бы обсуждать даже такие судьбоносные для других людей вопросы, и как быстро и четко он распорядился моей судьбой.
Недавно Петр Кузьмич с улыбкой и некоторой гордостью мне сказал: «Я воспитал пятерых генералов и ни у одного из них не был в подчинении». Действительно, его школу прошли многие из тех, кто впоследствии занимал большие посты в системе органов внутренних дел, и не только республики.
Никогда не видел его на работе без галстука. И сейчас тоже. Никогда не слышал повышенного голоса. Интонация — да, менялась, в зависимости от темы разговора. Голос — нет. Он не кричал, не ругал, он говорил укоризненно, как с провинившимся, но любимым подростком. От такого разговора становилось стыдно и хотелось быстрее стать хорошим. Никогда, ни во время совместной службы, ни сейчас, не слышал от него мата. Никогда не курил. Выпивать с ним приходилось, и неоднократно (естественно не во времена службы), очень надеюсь, что это будет происходить и в дальнейшем, и тоже неоднократно. Но я никогда не видел очень характерной для многих разницы в поведении, разговоре, отношении к окружающим — до и после. Очень любит юмор, остроумную шутку. Сам любит пошутить. Одна из характерных его шуток на пятиминутке времен руководства уголовным розыском города: «Вчера прихожу в 8 часов (имелось в виду вечера) и никого. Только ручки от дверей в коридоре валяются. Что, работы нет? Приди ко мне, скажи, что всю работу сделал, я новую найду» — и хохочет. А смех у него весьма характерный. Негромкий, отрывистый, но всегда заразительный и добрый.
Тогда заканчивать рабочий день в 18 часов было не принято. Для сыщиков аппарата УВД норма — в 19-20, а в районных аппаратах вечерняя работа была вообще самая продуктивная. У Петра Кузьмича была привычка — часиков в 17-18 уехать по райотделам, около 20 часов мог вернуться в УВД и еще поработать часов до девяти — полдесятого вечера. А утром в полвосьмого снова в кабинете. Во время одного из таких «рейдов» мы и встретились. На всю жизнь.
Петр Кузьмич всегда занимался спортом. Будучи курсантом средней школы милиции, участвовал в агитационном лыжном пробеге на 500 км с полной армейской выкладкой. Обучаясь в высшей милицейской школе, не раз принимал участие в соревнованиях на первенство Москвы по самбо, был чемпионом школы. А волейбол — это не спорт, это образ жизни. Еженедельно в четверг с 9 до 11-12 часов кабинеты на четвертом этаже УВД, где располагался уголовный розыск, были закрыты. Все на физподготовке. Пятковский, единственный начальник, который не только поощрял, а требовал посещения этих занятий сотрудниками, и сам непременно принимал в них участие. Приходим на стадион «Динамо» к 9, а он там уже сражается в волейбол в команде КГБ, у которых физподготовка начиналась в 7.
Его энергии и энтузиазму можно позавидовать. Он заряжает ими всех окружающих. Уйдя в отставку в октябре 1974 года, с декабря уже работал в спецсвязи — начальник участка, начальник Минского цеха, заместитель начальника Республиканского узла спецсвязи Министерства связи БССР.
Дачу в Колосово строил своими руками. Уже домик был готов, в нем можно не только ночевать, а жить длительное время. Но Петр Кузьмич каждый вечер топал на станцию, а утром снова приезжал. Спрашиваю: «Почему вы каждый день ездите туда-сюда? Ведь у вас есть домик, где можно спокойно переночевать». «Зато каждый день от станции три километра и на станцию три километра, а это уже шесть, к тому же спине отдыхать от грядок и топора в вертикальном положении полезнее. Движение — жизнь». По сей день ездит в Колосово на электричке и свои шесть километров со станции и обратно ходит пешком в любую погоду.
По медицинским канонам 80 лет — это начало старости, но назвать Петра Кузьмича стариком не повернется язык ни у кого, кто его знает. Он и сейчас не может сидеть без дела. Возглавив созданную два года назад первичную организацию ветеранов Управления уголовного розыска столицы, он вывел ее в число одной из лучших.
Первые отряды милиции особого назначения (ОМОН) были созданы приказом МВД СССР от 22 ноября 1988 года. Этот приказ предусматривал создание ОМОН в столицах союзных республик и некоторых наиболее крупных городах Союза — типа Ленинград, Свердловск — всего 19 отрядов. Однако, как показывает жизнь, многие эпизоды истории имеют свою предысторию. Об одной из них и хотелось бы рассказать.
В июле — августе 1980 года в Москве проводились XXII Олимпийские игры. В Киеве и Минске планировалось проведение отборочных матчей по футболу. Ожидалось много гостей, в том числе иностранных. Для обеспечения безопасности участников и гостей Олимпиады принимались, можно сказать, беспретендентные на то время меры. В рамках этих мер приказом Министра внутренних дел БССР в Минске был создано специальное подразделение в составе 42 человек, которое так и назвали: «Отряд милиции особого назначения по борьбе с терроризмом». Кандидатов в этот отряд отбирали, не взирая на должности и звания. Были там и представители патрульно-постовой службы, и участковые инспекторы, и сотрудники уголовного розыска, и сержанты, и старшины, и офицеры от младших лейтенантов до капитанов (я в числе последних). Главные критерии отбора были — молодые, физически не просто здоровые, а очень здоровые, мастера спорта, кандидаты в мастера, перворазрядники, короче — спортивные ребята.
Кандидаты на зачисление в отряд прошли и впервые проводившееся в милиции психологическое тестирование — в поликлинике МВД полтора часа отвечали на то ли триста, то ли четыреста вопросов анкеты. Два кандидата этот тест не прошли, но в то время руководство собственному мнению доверяло больше, чем научным рекомендациям, и посчитало, что в данном случае интеллект хорошо, а сила — лучше, и парни были приняты в отряд.
Когда я пришел проситься зачислить в отряд, меня подняли на смех: «Ты что, мы отбираем самых рослых, здоровых, физически крепких, а тебе куда?» (При росте 162 см, вес у меня в то время был 60 кг, размер одежды 46 — частенько одевался в «Детском мире»). На что был дан, на мой взгляд, очень аргументированный ответ: «Стены пробивать лбом — это завсегда вам пожалуйста, а ежели попадется м-а-а-ленькая дырочка, в которую просто обязательно нужно проникнуть, кто полезет?». Засмеялись, переглянулись и приняли.
Командиром отряда был назначен заместитель начальника УУР УВД Мингорисполкома полковник милиции Ломако Александр Николаевич, его заместителем — начальник отдела УУР подполковник милиции Сушкевич Викентий Николаевич.
Весь отряд разделили на две равные группы — по 21 человеку. Командир и 20 бойцов. Одной группой командовал Ломако А. Н. , второй — Сушкевич В. Н. Я попал в его группу. Все бойцы были полностью освобождены от своей основной работы и откомандированы в отряд до окончания Олимпиады. Произошло это в начале июня. Приступили к тренировкам и отработкам действий в нештатных, как сейчас принято говорить, ситуациях.
Располагались в спортзале полка ведомственной милиции по ул. Короля, куда были поставлены койки, тумбочки, телевизор. Здесь же, посередине зала, располагались шкафы и сейфы для оружия, боеприпасов и спецснаряжения. Режим — казарменное положение для дежурной группы, сутки дежурство, сутки отдых. Одежда — своя гражданская, удобная, типа спортивной. Экипировка каждого бойца — пистолет ПМ, автомат АКМ, бронежилет, каска, радиостанция «Чайка», противогаз. Группе придавался автобус ПАЗ с сиреной, «мигалкой» и радиостанцией.
В качестве физической подготовки занимались бегом по пересеченной местности, плаванием, отрабатывали приемы самбо и боевого единоборства (что у меня вызывало некоторые затруднения, т.к. найти спарринг-партнера среди здоровенных коллег было просто невозможно. Приходилось отрабатывать приемы на них).
Стреляли из всех видов оружия, имеющегося на вооружении в милиции. В стрелковом тире стадиона «Динамо» стреляли из пистолета — по появляющимся ростовым мишеням, по специальным мишеням для отработки стрельбы по ногам, причем все эти стрельбы сочетались обязательно с предварительной пробежкой и на время. На полигоне внутренних войск в Воловщине стреляли из автоматов, из снайперской винтовки (кроме классической винтовки Мосина, мы изучали и стреляли из малокалиберной снайперской винтовки, которая только что поступила на вооружение милиции, в войсках она не используется). Тогда же дали нам пострелять из автоматического гранатомета «Гром». Отрабатывали посадку и высадку на ходу из БТР-70. Тренировались в применении всех видов спецсредств «Черемуха», в том числе с использованием помпового пятизарядного спецкарабина для стрельбы «Черемухой». Изучали и применяли в тренировочных целях пластиковую взрывчатку.
Отрабатывали, с выездом на места, пути скрытого подхода и проникновения в гостиницы «Минск», «Юбилейная», «Турист». Совместно с Белорусским УВДТ и спецназом внутренних войск в аэропорту «Минск-1» провели учения по захвату террористов и освобождению заложников в самолете Ту-134, который нам специально вывели на запасную взлетно-посадочную полосу.
Перед самой Олимпиадой каждому бойцу вручили «Наказ» за подписями начальника органа или подразделения, в котором служил, секретарей партийной и комсомольской организаций. В наказе говорилось о высокой чести — охранять общественный порядок в ходе Олимпийских игр, о большой личной ответственности перед своим коллективом, пославшим нас выполнять это почетное задание, призыв «самоотверженно, не щадя сил, а если потребуется, то и самой жизни», защищать социалистический правопорядок. Сотрудник, принявший наказ, тоже его подписывал.
С началом Олимпиады, регулярные тренировки прекратились и мы полностью перешли на «боевое» дежурство с готовностью номер один. Но Сушкевич В. Н. иногда, для поддержания группы в тонусе, устраивал учебные тревоги уже в дни проведения Олимпиады. Запомнилась одна из них. Середина дня. Отряд на месте — кто в шахматы, кто с гирями играет, кто читает, кто телевизор смотрит, некоторые, в том числе и сам Викентий Николаевич, не раздеваясь на кровати дремлет. Вдруг тихонько встает, оглядывает свое «войско» и громко подает команду: «Тревога». Все вскакивают, хватают оружие, свою амуницию и, не теряя времени — в автобус. По дороге быстро экипируемся, помогая друг другу, особенно с бронежилетами. Приезжаем на озеро Вяча, оставляем все в автобусе и — либо плаванье, либо пляжный футбол. Поскольку я не большой любитель футбола, да и путаться под ногами «больших дяденек» не очень-то охота, частенько охранять автобус со всем нашим снаряжением приходилось мне. Представляете: с пистолетом в кобуре на широком офицерском ремне и в одних плавках делаю гимнастические упражнения или пробежки вокруг автобуса. Двери автобуса открыты, радиостанция работает на «прием».
К всеобщему удовольствию все и ограничилось этими учебными тревогами. Применять свои знания и умения во время проведения отборочных матчей по футболу в Минске нам не пришлось. Вызовов нашему ОМОНу ни разу не поступало. Насколько помню, вообще преступность в городе резко упала. Все были захвачены Олимпиадой.
Но, за готовность к подвигам каждый боец отряда получил 30 рублей прибавки к должностному окладу (при том, что эти оклады у них были 90-110 рублей), благодарность от начальника УВД Мингорисполкома (приказ № 174 от 31 июля 1980 г.) по окончании отборочных матчей, и от Министра внутренних дел СССР (приказ № 395 от 8 августа) по окончании самой Олимпиады. А также каждый получил комплект парадной олимпийской формы (серый костюм, белую рубашку, узкий коричневый галстук и коричневые туфли). Людей в этих костюмах потом часто можно было встретить в городе, и по ним (костюмам) определить — если не милиционер, то советско-партийный функционер или его близкий родственник. Правда в олимпийский комплект входили еще спортивные костюмы, но до нас они не дошли.
По завершении отборочных футбольных матчей в Минске «Отряд милиции особого назначения по борьбе с терроризмом», просуществовавший два месяца, был расформирован и его бойцы и командиры приступили к повседневным обязанностям, согласно своим должностям и званиям.
Вот такая предыстория создания современных отрядов милиции особого назначения, которая стала сама историей, вспомнилась в канун дня рождения нынешнего Минского ОМОНа.
Вечером 1 мая жильцы одной из пятиэтажек во Фрунзенском районе вызвали пожарных, почуяв запах гари. Огнеборцы, взломав дверь, быстро ликвидировали источник задымления. Пожар вспыхнуть не успел — в центре комнаты слабо тлели несколько матерчатых вещей, сваленных в огромный ворох. В квартире был настоящий погром. Шкафы и тумбочки распахнуты, их содержимое частично разбросано. Несколько цветочных горшков со сломанными растениями, тоже валялись на полу. Но осколки не разлетелись по комнате, как бывает, когда керамические предметы падают с высоты, а лежали кучкой, как будто их давили или разбивали очень аккуратно. В кухне тоже часть посуды разбита по тому же принципу. А когда стали разбирать вещи, под ним оказался труп пожилого мужчины. Без экспертизы стало понятно, что смерть насильственная, признаки удушения были налицо. Соседи опознали в погибшем хозяина квартиры.
2 мая я был в отгуле после суточного дежурства, поэтому решил заняться хозяйственными делами. В самый разгар моей деятельности раздался телефонный звонок, и знакомый голос начальника управления уголовного розыска УВД Михаила Медведева коротко сообщил, об убийстве и о том, что мое присутствие в райотделе крайне желательно.
Пока общественным транспортом через весь город добрался до Фрунзенского РОВД весенний день начал клониться к сумеркам. Но признаков окончания рабочего дня в отделе не наблюдалось. Сотрудники сновали из кабинета в кабинет, двери хлопали, в коридоре, судя по напряженным лицам, в ожидании вызова сидит около десятка мужчин. Замечаю среди них несколько знакомых физиономий — гомосексуалисты, состоящие на учете. Догадываюсь о необходимости моего присутствия — я вел линию криминального секса и всего, что с ним связано (уголовная ответственность за добровольную гомосексуальную связь была отменена к концу девяностых годов прошлого века).
По подсказке дежурного я захшел в служебный класс, где сейчас обосновался штаб по раскрытию преступления. За длинным столом для совещаний расположились начальник РОВД Шкут, его заместитель по оперативной работе Голубков, звонивший мне Медведев, заместитель начальника УВД Макеев, пару следователей и прокурор-криминалист городской прокуратуры Ивашковец, еще кто-то. А напротив на отдельном стуле сидит высокий, худой пожилой человек в клетчатой рубахе с закатанными до локтей рукавами. Седина в густых волосах придавала им оттенок серости. Лицо, тоже серое, покрыто бисером пота. Глаза страдающие, затравленные. На мужчину сыпались вопросы. Он нервно крутил головой в сторону спрашивающего и, запинаясь, сумбурно пытался что-то то ли рассказать, то ли объяснить.
Медведев ввел меня в курс дела: убит гомосексуалист, поэтому и такой контингент в коридоре, оттого и меня вызвали. Сидящий на стуле мужчина — последний, кого соседи видели с погибшим, часто бывал у него, приносил выпивку и закуски. Бывший гостренер по какому-то виду спорта. Дружеские связи с погибшим подтверждает, но категорически отрицает сексуальные отношения с ним, возмущается, что его подозревают в гомосексуализме.
Затем Михаил Михайлович предложил:
— Ты пока не вмешивайся, а просто пройдись по кабинетам, присмотрись своим глазом, прислушайся. Может что-то покажется интересным. Ты этот контингент лучше знаешь.
Я так и сделал, но не найдя ничего заслуживающего внимания, вернулся в штаб. Там работа продолжалась своим чередом, но уже в более спокойном темпе. Гостренер сидел, опустив голову, и только кивал или отрицательно мотал ею. Вопросы, задаваемые неизвестно в который раз, эмоций уже не вызывали. Чем больше я слушал этого человека, вглядывался в него, тем больше во мне крепло убеждение: «Нет, убийца не он. Но что-то пытается скрыть, боится сказать правду». Я подошел к Медведеву и тихонько сказал:
— Дайте мне этого тренера. У меня есть вопросы к нему, но не при всех. Желательно тет-а-тет.
Медведев посмотрел на меня внимательно, видно прочел что-то во взгляде и махнул рукой:
— Забирай.
Как только мы остались одни, предложил подозреваемому присесть, устроился напротив и, глядя ему прямо в глаза, заявил:
— Я знаю, что вы не убийца.
До этого сидевший с опущенной головой мужчина встрепенулся, глаза заблестели, буравчиком впились в меня, сверкнула слеза:
— Правда? Вы мне верите? Я действительно никого не убивал! Это правда! Найдите настоящего убийцу! Снимите с меня позор! Я старик…
Прерываю поток слов и эмоций:
— Не верю, а знаю. Вы не способны на такое. Но знаете убийцу и скрываете его.
— Я?! Я не знаю! Откуда мне знать? Мы расстались с покойным на железнодорожном вокзале и больше я его не видел.
— Знаю, чего вы боитесь. Вы гомосексуалист, но уважаемый человек, у вас семья, внуки. Вы страшно боитесь, что они узнают о ваших «шалостях».
Тренер побледнел, крупные капли пота внезапно появились на лбу, глаза начали закатываться. Он готов был грохнуться в обморок.
— Успокойтесь. То, что знаю я, не выйдет за пределы этого кабинета. Ваши вкусы и пристрастия нас сейчас не интересуют. Скажу откровенно — если когда-нибудь потом вы мне попадетесь на противоправных действиях, не обессудьте, будете отвечать по закону. Но сейчас нас интересует только убийца. Вы его знаете, но не можете, вернее, боитесь, назвать, так как вынуждены будете объяснить некоторые обстоятельства как ваших взаимоотношений с погибшим, так и повод знакомства с убийцей. А тогда вскроются ваши похождения на нетрадиционном сексуальном поприще. Повторяю — то, что вы мне расскажете здесь и сейчас, останется между нами, кроме той информации, которая может вывести нас на убийцу. Как только я получу нужные сведения, мы расстанемся, и от вас будет зависеть, встретимся ли когда еще. Но нужна полная откровенность.
Моя краткая речь возымела необходимое действие. Тренер успокоился, обреченно и в то же врем облегченно вздохнул и заговорил.
С погибшим у них очень давние отношения. Начались с сексуальных, со временем перешли в дружеские. Погибший был одинок и тренер часто его навещал, скрашивая это одиночество. В тот день немного выпили, поговорили, и хозяин поехал провожать приятеля. Расстались не на вокзале, как говорил ранее, а возле туалета по улице Свердлова около 16 часов. Там к ним там же подошел знакомый гомосексуалист Юра. Поговорили о том о сем, и Юра предложил выпить по случаю праздника. Тренер отказался, а старик пригласил молодого человека в гости. Мол, у него есть и хорошее вино, и водка, и закуска. Они ушли вместе.
— Откуда знаете, что он «такой»?
Немного помялся, но все же выдавил:
— У меня самого были с ним пару раз «контакты», в скверике за автовокзалом. Кроме имени ничего о нем не знаю. Темноволосый, невысокий, худощавый, лет 25.
— Кто его еще знает или может знать?
Долго молчал, уставившись в одну точку, думал…
— Его может знать один пожилой мужчина. Ни имени, ни фамилии его я не знаю. Знаю только, что он бывший учитель, затем работал в каком-то районо, носит значок «Заслуженный работник народного образования». Недавно вышел на пенсию. Полностью седой. Он тоже из «наших». Живет в одном из райцентров недалеко от Минска. Изредка бывает возле туалетов на Центральном автовокзале, на улице Свердлова. Приезжает для встреч с «такими» же.
Возвращаюсь в штаб и объявляю присутствующим руководителям:
— Тренер не убийца. Но есть интересная информация и, возможно, перспективная версия.
Раздаются насмешливые возгласы, смех. Хорошо помню слова Ивашковца:
— Знаешь, сколько версий у нас уже набралось? А тут еще одна и, безусловно, перспективная.
Медведев отвел меня в сторону, выслушал мои краткие аргументы, и негромко говорит:
— Ты веришь тренеру? Версия реальная? Сам уверен?
— Не просто реальная, а наиболее вероятная. Надо проверить.
— Вот ты сам и займись. Другие пусть отрабатывают свои версии.
…Утром я отправился в областной отдел народного образования. В двух смежных кабинетах сидели шесть-семь женщин, которым объяснил, что мне нужно найти заслуженного работника народного образования из райцентра, недавно ушедшего на пенсию. Учитывая, что мужчин среди учителей, а тем более чиновников в этой сфере немного, рассчитывал с помощью сотрудниц до обеда справиться с поставленной задачей. Но я не учел энтузиазма милых дам. Оставив свои дела на потом, несколько из них засели возле телефонов, обзванивая нужные районы, а две стали просматривать личные дела, находящиеся прямо здесь. Буквально через минут 15-20 передо мной лежало личное дело с приколотой к анкете фотографией пожилого мужчины с благородной сединой, на лацкане его пиджака красовался тот самый значок. Выписав необходимые данные и поблагодарив сотрудниц за неоценимую помощь, я помчался в райотдел.
Милицейская «Волга» соответствующей окраски не спеша подкатила к небольшому частному дому на тихой, провинциальной улочке. Но дома учителя не оказалось. Жена сказала, что уехал в Минск еще утром, однако, должен скоро вернуться. Решили не ждать у дома, а проехать в сторону вокзала и попытаться перехватить по дороге. Не успели проехать и пятисот метров по этой же улице, как увидели, что навстречу идет седой мужчина. Я сразу узнал его по фотографии из личного дела. Представился и предложил сесть в машину. Заехали в местный РОВД, чтобы сразу все выяснить на месте. Но не тут-то было. Разговор не получился. Старик категорически отрицал все. И знакомство с каким бы то ни было Юрой, тем более из Минска, и посещение туалетов в столице, и тем более занятие гомосексуализмом. «Да вы что? Какой гомосексуализм? У меня жена и двое взрослых детей. Как вы смеете такое мне приписывать?». Пришлось везти в Минск. Во Фрунзенском РОВД взялись за «обработку» сразу вчетвером: Медведев, Голубков, прокурор района и я. Никакие аргументы не действовали. Потел, пыхтел, но на все вопросы, даже самые элементарные и безобидные отвечал односложно: «Нет. Не был. Не знаю». Больше часа прошло. И только когда прокурор от имени прокуратуры, а Медведев от имени милиции официально заявили, что бывший учитель правоохранительные органы не интересует (по крайней мере пока), что нас интересует только убийца, которого он знает, и нам нужны только хотя бы минимальные сведения о нем, учитель сдался и сказал, что у него дома в блокноте есть номер домашнего телефона Юры.
Уже темнело, когда мы с курсантом и учителем снова поехали в райцентр. По дороге пожилой человек, видимо, расслабившись после стольких треволнений и поверивший, что его судьбе ничего не угрожает, разоткровенничался и без всяких вопросов с нашей стороны, стал рассказывать свою историю. На фронт попал к концу войны совсем молоденьким и смазливым, был зачислен писарем батальона. Там его заметил начальник штаба полка и забрал к себе. Соблазнил. Через пару месяцев начштаба убили. Пришел новый и тоже «такой». До конца войны учитель «прослужил любовницей» при штабе. После демобилизации жизнь пошла как у большинства послевоенных людей. Окончил пединститут, женился. Пошли дети. Но опыт первых сексуальных впечатлений не давал покоя и, хоть и изредка, но срывался на контакты с мужчинами. Опасаясь за свою репутацию, никогда не искал таких встреч по месту жительства, а ездил в Минск, благо недалеко и всегда есть мотивированная причина. Так и познакомился с Юрой, с которым пару раз вступал в интимную связь и который оставил свой домашний телефон.
Утром по номеру телефона быстро определили адрес и направили в него «установщиков». Через час уже звонок: подозреваемый помогает жильцу из соседнего подъезда грузить вещи в грузовик — сосед переезжает. Голубков смотрит на меня и говорит: «Твоя версия. Твой клиент. Ты и бери его».
Снова с «моим» курсантом на неприметных «Жигулях» заезжаем во двор старого двухэтажного дома. Из подъезда выходит невысокий черноволосый парень с какими-то узлами в руках. По описанию — Юра. Я выхожу из «Жигулей», не спеша подхожу к нему сзади и негромко окликаю по имени. Он вздрагивает, медленно оборачивается, настороженно смотрит.
— Догадываешься кто я и откуда?
— Догадываюсь, — он опускает голову, недолго молчит, — только прошу, ничего не говорите отцу. У него слабое сердце. Давайте зайдем в квартиру. Я умоюсь, переоденусь, скажу отцу, что ухожу по делам. Не бойтесь, я не убегу и ничего не сделаю. Бежать мне некуда.
Так и сделали. Отец ничего не заподозрил, только поворчал, что Юра уходит, не поевши, и посоветовал прихватить свитер, если поздно будет возвращаться.
В РОВД Юра сразу стал рассказывать, что произошло. С погибшим были знакомы больше года. Естественно на гомосексуальной почве. Периодически приезжал к нему. Выпивали, вступали в интимные отношения. Старик кормил, поил за свой счет, готов был выполнить любой каприз молодого любовника. Вначале это устраивало безработного Юрия, но со временем надоело. Старик был слишком слащав, приставал со своей «любовью», настаивал на более частых встречах. Когда они встретились возле туалета 1 мая, Юра был уже нетрезв, хотелось выпить еще. Поэтому согласился на приглашение старика поехать к нему. Там выпили бутылку водки, затем крепленого вина, оба хорошо захмелели. Хозяин квартиры стал уговаривать остаться на ночь, приставать. Юре это наскучило, надоело, стало противно. Не помнил, как схватил старика за горло и стал душить. Опомнился, когда старик перестал дергаться. Испугался. Стал лихорадочно соображать, что делать. Сел за стол, выпил еще рюмку чего-то спиртного. Чего — не помнит. Затем решил имитировать убийство с целью ограбления. Вытаскивал вещи из шкафа и тумбочек, складывал их на труп. Аккуратно сломал ножки у стула. Горшки с цветами клал на пол, накрывал чем-нибудь матерчатым и бил отломанной ножкой от стула — чтобы не производить шума и не привлечь внимание соседей. Зачем это делал — пояснить не смог: «Пьяный был. Не соображал. Хотел замести следы. Плохо помню». Помнил, что на груду белья, наваленного на труп, положил старую газету и поджег ее. Сразу же ушел из квартиры, поехал на вокзал, а затем на электричке в деревню к родственникам. Вернулся 2-го вечером. Уверен был, что следы замел, алиби обеспечил. Но не получилось.
Преступление было раскрыто по «горячим» следам, до истечения трех суток с момента его совершения.
Александр АЛЕКСАНДРОВ
Неординарные решения
